Кухня. Борщ на плите. Квитанции веером на столе.
— Кто такая Маргарита Сергеевна Климова?
Станислав не ответил. Достал зажигалку — он бросил три года назад, но всё ещё носил в кармане. Щёлкнул колёсиком. Искра не вспыхнула.
— Я спросила — кто.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я думаю, что ты двадцать пять лет переводил ей деньги, пока говорил мне «потерпи, не хватает».
Он положил зажигалку на стол. Рядом с квитанциями. Рядом с остывшим борщом.
— Это моя дочь.
Любовь не шевельнулась.
Любовь достала ведро из-под верстака и поставила рядом с машиной. Суббота, а Станислав опять на смене — подмена кого-то, внеурочные, всё как всегда. Гараж пах бензином и чем-то железным, и она не понимала, зачем приехала сюда, когда могла просто подождать дома.
Ключи от машины лежали на полке. Запасные. Станислав забыл их утром, и она решила завезти — заодно проверить, не течёт ли крыша после дождя.
Крыша не текла.
Коробка из-под инструментов стояла на верстаке, открытая. Станислав никогда не оставлял её открытой — это Любовь знала точно, потому что четверть века назад он объяснил ей, как важно беречь свёрла от влаги. Она подошла и хотела закрыть, но рука задела что-то бумажное.
Квитанции.
Стопка, перетянутая аптечной резинкой. Любовь вытащила одну — почерк Станислава, дата, сумма. Потянула вторую. Третью. На каждой — одно и то же имя получателя.
Женское имя.
Холодильник в углу гаража загудел громче, будто кто-то повернул ручку на максимум. Любовь села на табурет, который Станислав притащил сюда для неё десять лет назад — «чтобы ждала с комфортом», — и начала считать.
Первая квитанция — январь две тысячи второго. Последняя — позавчера. Суммы одинаковые, как под копирку. Каждый месяц. Без пропусков.
Она пересчитала трижды.
Четверть века.
***
Станислав вернулся в восемь вечера. Любовь сидела на кухне, и борщ на плите давно остыл — она поставила его три часа назад и ни разу не подошла помешать.
— Ключи привезла? — спросил он из прихожей.
Она не ответила.
Он вошёл на кухню, увидел её лицо и остановился в дверях.
— Люба?
— Кто такая Маргарита Сергеевна Климова?
Станислав не двинулся. Часы на стене тикали — старые, ещё от её матери, с боем каждый час. Сейчас было двадцать минут девятого, и до боя оставалось сорок минут, но Любовь считала секунды, как будто это имело значение.
— Ты была в гараже.
— Я спросила — кто.
Он прошёл к столу, сел напротив. Зажигалку достал из кармана, хотя бросил курить три года назад. Крутанул колёсико. Раз. Другой. Искра не вспыхнула.
— Это... — Он положил зажигалку на стол. — Это не то, что ты думаешь.
— Я думаю, что ты двадцать пять лет переводил деньги чужой женщине, пока говорил мне, что мы не можем себе позволить поехать на море. Я думаю неправильно?
— Нет.
Любовь взяла ручку со стола — привычка учительская, вертеть что-то в руках, когда нужно не сорваться на ученика.
— Тогда правильно — кто она?
***
Зоя налила ей чай, хотя Любовь не просила. Они сидели в квартире подруги уже второй час, и калькулятор на телефоне показывал сумму, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно.
— Однушку, — сказала Зоя. — На эти деньги можно было купить однушку в нашем районе. Или машину. Или десять раз на море.
— Одиннадцать.
— Что?
— Одиннадцать раз на море, если считать по средним ценам. Я узнавала — когда-то давно.
Зоя отодвинула чашку.
— И что он сказал?
— Что это не любовница.
— А кто?
— Не знаю. Он замолчал. Потом сказал, что объяснит, когда будет готов.
— Готов? — Зоя встала, прошлась по кухне. — Четверть века переводил деньги, а теперь ему нужно время, чтобы объяснить?
За стеной заплакал ребёнок — у соседей двойняшки, три месяца, и они плачут по очереди каждые два часа. Любовь слышала этот плач уже четвёртый раз за вечер, и каждый раз думала о Кате, о Серёже — своих детях, которым теперь придётся узнать.
— Я не знаю, что делать.
— Уйти.
— Двадцать пять лет, Зоя.
— Именно поэтому — уйти. Не двадцать пять дней. Не двадцать пять месяцев. Всю совместную жизнь он тебе врал.
Любовь повертела ручку в руках, положила на стол.
— Я поеду домой.
— Ляжешь с ним в одну кровать?
— Нет, — сказала она. — Не знаю. Может быть.
***
В банке было пусто — понедельник, десять утра, все на работе. Любовь достала карту, протянула девушке за стойкой.
— Мне нужно проверить вклад. Совместный, на двоих.
— Ваш паспорт, пожалуйста.
Девушка ввела данные, пощёлкала мышкой.
— Вклад «Отпускной», открыт в две тысячи пятом?
— Да.
— Последнее движение — позавчера. Снятие.
Любовь подалась вперёд.
— Сколько на счёте?
— Ноль рублей.
Холодильник в гараже. Плач двойняшек за стеной. Теперь — ноль на вкладе, который они откладывали «на потом». Любовь уставилась на экран, который девушка повернула к ней.
— Как — ноль?
— Вклад пополнялся ежемесячно и обнулялся в тот же день. Регулярные переводы на сторонний счёт. Это... — Девушка замялась. — Это длится с момента открытия.
Двадцать один год.
Не двадцать пять — двадцать один. С того момента, как они открыли этот вклад, и до позавчера. Каждый месяц Станислав клал деньги, и каждый месяц — снимал. А она думала, что копят. Думала, что когда-нибудь. Думала — он тоже хочет на море.
— Спасибо, — сказала Любовь и забрала карту.
На улице светило солнце — мартовское, яркое, с обещанием весны. Женщина в жёлтой куртке шла по тротуару, разговаривая по телефону и смеясь. Любовь смотрела на неё и пыталась вспомнить, когда сама смеялась вот так — на улице, не стесняясь прохожих.
Не вспомнила.
***
Автобаза располагалась на окраине — огромная площадка с рядами автобусов, бытовками, запахом солярки. Любовь приезжала сюда последний раз пять лет назад, на юбилей Станислава, когда коллеги накрыли стол в диспетчерской.
Мужчина в промасленном комбинезоне вышел из гаража, увидел её.
— Вы к кому?
— К Станиславу Петровичу. Я жена.
— А, Петрович сегодня в рейсе. До вечера не будет.
Любовь кивнула, хотела уйти — но мужчина вдруг улыбнулся.
— А вы тоже хотели... ну, как та женщина?
Она остановилась.
— Какая женщина?
— Да приходила тут одна, — мужчина пожал плечами. — С девочкой. Давно, правда, лет десять назад. Спрашивала Петровича.
— Кто она?
— Да чёрт её знает. Петрович тогда побледнел весь, увёл её в сторонку, они поговорили — и она ушла. Больше не приходила.
Любовь стояла под солнцем, и оно било ей в лицо, и она щурилась, но не отворачивалась, потому что щурясь — не нужно было показывать глаза.
— Спасибо.
Она развернулась и пошла к машине. Не обернулась, когда мужчина что-то крикнул вдогонку. Не обернулась, когда завела мотор. Машина дёрнулась — она отпустила сцепление слишком резко, и это выдало то, чего не показывало лицо.
С девочкой.
Женщина приходила с девочкой.
***
— Это моя дочь.
Станислав сидел напротив неё — снова на кухне, снова вечером, снова с остывшим борщом на плите. Только теперь между ними лежали квитанции, которые Любовь разложила веером, как карты в пасьянсе.
— От первого брака, — добавил он.
Любовь вертела ручку. Медленно. Размеренно. Как на уроке, когда ученик играет гаммы, и нужно считать такты.
— У тебя не было первого брака.
— Был. До тебя. Мне было двадцать два, ей — девятнадцать. Расписались, пожили полгода, развелись. Она была беременна, но я узнал уже потом.
Часы пробили восемь. Удар, второй, третий — и Любовь считала их, потому что считать было легче, чем слушать.
— Когда узнал?
— Когда дочери исполнилось два года. Её мать нашла меня. Попросила помочь. Я... — Он взял зажигалку, крутанул колёсико. Искра. Огонь не загорелся. — Я начал переводить деньги. Каждый месяц.
— Мне ты сказал, что женился первый раз. На мне.
— Да.
— Это была ложь.
— Да.
Любовь положила ручку. Встала. Подошла к окну. За стеклом темнел двор — скамейка у подъезда, на которой они с соседкой сидели прошлым летом. Детская площадка, на которой Катя и Серёжа качались двадцать лет назад.
— Почему ты не сказал?
— Боялся.
— Чего?
— Что уйдёшь. Что не поймёшь. Что... — Он замолчал. Зажигалка щёлкнула снова. — Что скажешь: выбирай.
— А ты бы не выбрал?
Станислав не ответил.
Любовь смотрела в окно, и двор размывался, и она не сразу поняла почему — а потом провела ладонью по щеке и увидела мокрые пальцы.
— Двадцать пять лет, — сказала она. — Четверть века. Я думала, что мы не можем себе позволить. Что денег не хватает. Что нужно потерпеть. А ты каждый месяц отправлял деньги своей дочери, о которой я не знала.
— Люба...
— Я ни разу не была на море. — Она обернулась. — Ни разу за всю жизнь. А твоя дочь — была?
Станислав опустил глаза.
— Да.
***
Катя позвонила в среду — голос встревоженный, быстрый.
— Мам, что случилось? Отец странный какой-то.
Любовь стояла у плиты, помешивала кашу для внуков, которые должны были приехать на выходные.
— Ничего, Кать. Просто устала.
— Вы поссорились?
— Нет.
— Мам, я слышу. Что-то не так.
Каша закипела, пошла пузырями. Любовь убавила огонь.
— У тебя есть сестра.
В трубке повисло молчание. Потом:
— Что?
— Сводная. От отца. Ей двадцать семь. Он платил ей алименты всю нашу совместную жизнь.
— Мам...
— Она хочет познакомиться. С нами. Со всеми.
Катя молчала так долго, что Любовь решила — связь оборвалась. Но потом дочь заговорила, и голос был другой — тихий, осторожный.
— А ты? Ты хочешь?
Любовь выключила плиту.
— Не знаю.
— Ты его простишь?
— Не знаю, Кать. Не знаю.
***
Анастасия приехала в воскресенье.
Любовь видела её из окна кухни — невысокая, тёмные волосы, куртка синяя. Она стояла у подъезда и смотрела на окна, будто не решалась войти.
Станислав сидел за столом, и руки его лежали на скатерти, и он не двигался с тех пор, как Любовь сказала: «Она пришла».
— Ты спустишься?
— Да.
Он встал. Пошёл к двери. Обернулся.
— Люба...
— Иди.
Он вышел, и Любовь осталась одна — среди квитанций, которые всё ещё лежали на столе веером, среди тиканья часов, среди запаха борща, который она приготовила с утра, потому что не знала, что ещё делать.
Дверь хлопнула. Голоса в подъезде — его низкий, её молодой. Потом шаги на лестнице. Потом звонок в дверь.
Любовь встала. Прошла в прихожую. Открыла.
Станислав стоял на пороге, а рядом — девушка. Глаза у неё были его, станиславовские — серые, с прищуром. И подбородок его. И манера держать голову чуть набок, будто прислушиваясь.
— Здравствуйте, — сказала Анастасия. — Я... я Настя.
Любовь смотрела на неё — и видела Станислава. Молодого, каким он был двадцать пять лет назад, когда она впервые его встретила. Каким он был, когда врал ей.
— Проходи.
Они прошли на кухню. Сели за стол — Станислав с одной стороны, Анастасия с другой. Между ними — квитанции.
— Чай? — спросила Любовь.
— Да, спасибо.
Она поставила чайник. Достала чашки. Три штуки — на себя, на мужа, на эту девушку, которая была его дочерью. Которая приезжала на море на деньги, которых не хватало на их отпуск.
— Папа рассказывал про вас, — сказала Анастасия.
Любовь обернулась.
— Рассказывал?
— Что вы учительница музыки. Что у вас двое детей. Что вы... — Она замолчала. — Что вы хорошая.
— Он не рассказывал мне про тебя.
Анастасия опустила глаза.
— Я знаю. Он... он боялся.
— Чего?
— Что вы уйдёте. Что выберете — или он, или мы.
Чайник закипел. Любовь выключила его, налила воду в чашки. Руки делали то, что делали тысячу раз, — она сама удивилась, когда заметила, что не дрожат.
— Сахар?
— Нет, спасибо.
Она поставила чашки на стол. Села. Квитанции лежали между ними — аккуратной стопкой, перетянутой аптечной резинкой.
— Что ты хочешь? — спросила Любовь.
— Познакомиться. С вами. С... — Анастасия посмотрела на Станислава. — С братом и сестрой.
— Они тебе не брат и сестра.
— Люба, — сказал Станислав.
— А кто? — Любовь повернулась к нему. — Кто они ей? Чужие люди, которые четверть века не знали о её существовании? Которые экономили на каникулах, пока ты отправлял ей деньги на отпуск?
— Я не просила, — сказала Анастасия тихо. — Я не знала, что он женат. Мама не говорила.
— А что говорила?
— Что папа помогает. Что он хороший человек. Что... — Она сглотнула. — Что когда-нибудь я с ним познакомлюсь.
Часы пробили три. Удар, второй, третий. Любовь считала их, потому что считать было легче, чем смотреть на эту девушку, которая была виновата только в том, что родилась.
— Катя и Серёжа знают?
— Да, — сказал Станислав. — Я сказал им вчера.
— И что они?
— Катя плакала. Серёжа... — Он потёр лоб. — Серёжа сказал, что не хочет меня видеть. Пока.
Любовь встала. Подошла к окну. Двор был пустой — воскресенье, все разъехались по дачам, по гостям, по делам.
— Ты должен был сказать мне, — сказала она, не оборачиваясь. — Четверть века назад. До свадьбы. До детей. До всего.
— Знаю.
— Почему не сказал?
— Потому что ты бы не вышла за меня.
— Откуда ты знаешь?
Станислав молчал. Любовь обернулась — он сидел, опустив голову, и зажигалка снова была в руках, и он крутил колёсико, крутил, крутил.
— Я бы вышла, — сказала она. — Если бы ты сказал правду. Если бы не врал мне четверть века. Если бы не заставлял меня чувствовать себя виноватой каждый раз, когда я просила денег на отпуск.
— Люба...
— Ты говорил: «Потерпи». Ты говорил: «В следующем году». Ты говорил: «Нам не хватает». — Она подошла к столу, взяла верхнюю квитанцию. — А деньги были. Каждый месяц. Всё это время.
Анастасия встала.
— Я, наверное, пойду.
— Сядь, — сказала Любовь.
Девушка села.
— Ты ни в чём не виновата. — Любовь положила квитанцию обратно. — Ты не выбирала родиться. Не выбирала, кто твой отец. Не выбирала эту ситуацию.
— Спасибо.
— Но и я не выбирала. И Катя не выбирала. И Серёжа.
Станислав поднял голову.
— Что ты хочешь, Люба?
Она смотрела на него — на этого человека, с которым прожила больше половины жизни. На его серые глаза, на руки, на зажигалку, которую он продолжал вертеть.
— Я не знаю, — сказала она. — Правда не знаю.
Часы тикали. Чай остывал. Квитанции лежали на столе.
— Может, поедим? — спросил Станислав. — Борщ стынет.
Любовь хотела сказать — нет. Хотела сказать — убирайся. Хотела сказать — я ненавижу тебя за эти двадцать пять лет.
Но вместо этого она взяла половник.
— Настя, тебе налить?
Девушка кивнула. Станислав выдохнул — тихо, почти незаметно. Любовь стояла у плиты и разливала борщ по тарелкам — налила, поставила, села, как делала тысячу раз.
— Спасибо, — сказала Анастасия.
— Ешь.
Станислав потянулся за хлебом. Анастасия взяла ложку. Любовь смотрела, как они едят — отец и дочь, которых она видела вместе впервые в жизни. И думала о том, что завтра нужно позвонить Кате. И Серёже. И объяснить им то, чего сама не понимала.
За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся — тот самый, под которым они с Станиславом целовались тридцать лет назад, когда он ещё не был её мужем, а был просто парнем из соседнего дома.
Тогда он тоже врал ей.
Она просто не знала.
— Вкусно, — сказала Анастасия.
— Мамин рецепт.
— Научите?
Любовь посмотрела на неё — на эту девушку, которая была частью её мужа, частью её жизни, о которой она не знала двадцать пять лет.
— Может быть.
Станислав улыбнулся. Первый раз за неделю.
— Спасибо, Люба.
Она не ответила. Просто сидела и смотрела, как они едят — эти двое, которые забрали у неё море, забрали у неё деньги, забрали у неё правду. И которых она почему-то кормила борщом по маминому рецепту.
Часы пробили четыре.
Квитанции лежали на подоконнике рядом с зажигалкой, а борщ на плите давно остыл. Но Любовь не встала, чтобы убрать, — просто отодвинула бумаги в сторону, освобождая место для хлебницы.
***
Ночью Любовь не спала.
Станислав храпел рядом — как всегда, на левом боку, одеяло сбито к ногам. Четверть века она слушала этот храп. Четверть века думала, что знает этого человека.
Она встала, прошла на кухню. Квитанции лежали там, где оставила — рядом с хлебницей. Любовь взяла верхнюю, поднесла к свету уличного фонаря.
Маргарита Сергеевна Климова. Пятнадцать тысяч рублей. Январь две тысячи двадцать шестого.
Пятнадцать тысяч — это две её частных учеников. Три похода в магазин за продуктами. Половина коммуналки зимой. Это деньги, которые она зарабатывала, сидя за пианино с чужими детьми, пока свои росли без неё.
Она перебрала ещё несколько квитанций. Суммы менялись — в начале было меньше, потом больше. Инфляция, рост цен. Станислав увеличивал выплаты, когда рос минимальный размер алиментов. Следил. Считал. Делал всё правильно — для той, другой семьи.
А ей говорил: «Денег не хватает. Потерпи».
Зима две тысячи десятого всплыла первой. Катя хотела на ёлку в Кремль — все одноклассники ехали, а они не могли. «В следующем году», — сказал Станислав. — «Накопим». Следующий год. И ещё один. Катя выросла, и на ёлку в Кремль уже не хотела.
Потом — лето пятнадцатого. Серёжа заканчивал школу, и она хотела отметить — поехать куда-нибудь вчетвером, хоть на выходные. «Денег не хватает», — сказал Станислав. — «Давай просто посидим дома». Они посидели дома. Серёжа потом сказал: «Нормально, мам. Мне и так хорошо».
Он тоже врал. Как отец.
Любовь положила квитанции обратно. За окном светало — серое небо, мартовское, с обещанием дождя. Она стояла у окна и думала о том, сколько рассветов встретила в этой квартире. Сколько раз варила кофе на этой плите. Сколько раз садилась за этот стол.
И сколько раз Станислав сидел напротив, зная то, чего не знала она.
— Не спишь?
Она обернулась. Станислав стоял в дверях кухни — в майке, в трусах, заспанный.
— Нет.
— Опять квитанции?
— Да.
Он прошёл к столу, сел. Зажигалку не взял — она лежала на подоконнике, где Любовь оставила её вчера.
— Что ты хочешь знать?
— Всё.
Станислав помолчал. Потом начал говорить.
***
Её звали Лена. Он познакомился с ней на танцах — в восемьдесят девятом, когда ещё была такая вещь, как танцы в клубе. Ей было девятнадцать, ему — двадцать два. Она была красивая. Он был глупый.
— Расписались через три месяца, — говорил Станислав, и голос его был ровный, как будто рассказывал о чужой жизни. — Родители её были против. Мои тоже. Но нам было всё равно.
— А потом?
— Потом оказалось, что жить вместе — это не танцевать вместе. Она хотела одного, я — другого. Мы ругались каждый день. Через полгода развелись.
Любовь слушала. Чайник закипел — она встала, налила воду в чашки. Привычные движения. Привычный звук.
— Когда ты узнал про дочь?
— Через два года. Лена позвонила. Сказала, что была беременна, когда мы разводились. Что не хотела говорить. Что теперь ребёнку нужна помощь.
— И ты начал платить.
— Да.
— Почему не сказал мне?
Станислав взял чашку, но не стал пить. Просто держал в руках, будто грел ладони.
— Мы тогда только познакомились. Ты была... — Он замолчал. — Ты была другая. Не такая, как Лена. Настоящая. Я боялся, что если расскажу про ребёнка, ты уйдёшь.
— И решил врать четверть века?
— Я не решал. Просто... откладывал. Каждый раз думал — вот завтра скажу. Вот на следующей неделе. Вот когда дети вырастут. А потом прошло столько времени, что говорить было уже поздно.
Любовь смотрела на него — на этого человека, который казался ей простым и понятным. Водитель автобуса. Муж. Отец её детей. А оказался — лжецом, который четверть века прятал вторую семью.
— Ты видел её? Настю?
— Три раза. Когда ей было пять — Лена привезла показать. Когда ей было пятнадцать — сама попросила встретиться. И десять лет назад — приходила на автобазу.
— Я знаю. Мне сказали.
Станислав поставил чашку.
— Кто?
— Твой коллега. Когда я приезжала искать тебя.
— Люба...
— Не надо. — Она подняла руку. — Просто... не надо.
Они сидели в тишине. За окном начался дождь — мелкий, весенний. Капли стучали по карнизу, и Любовь вспомнила, как Станислав чинил этот карниз три года назад. Как она держала ему лестницу. Как он шутил, что упадёт — и она будет вдовой.
Тогда она смеялась.
Теперь — не смешно.
— Что ты собираешься делать? — спросил Станислав.
— Не знаю.
— Ты уйдёшь?
Любовь встала. Прошла к окну. Дождь усиливался — серые полосы по стеклу, размытые огни машин внизу.
— Куда мне уходить, Стас? В пятьдесят пять, с зарплатой учителя музыки, без своего жилья?
— Квартира наша общая.
— Квартира — твоя. Ты платил ипотеку. Я платила за еду, за детей, за быт. Если разводиться — суд решит, кому что достанется. И я не уверена, что мне достанется хоть что-то.
Станислав подошёл к ней. Встал рядом.
— Я не хочу развода.
— А чего ты хочешь?
— Чтобы ты простила.
Любовь повернулась к нему.
— За что именно? За то, что врал? За то, что забирал деньги у наших детей и отдавал чужому ребёнку? За то, что я ни разу в жизни не была на море, пока твоя дочь ездила каждый год?
— Она не ездила каждый год.
— Но ездила?
— Да.
— А я — нет.
Станислав опустил глаза.
— Прости.
— Не знаю, смогу ли.
***
Катя приехала в среду — без предупреждения, с Мишкой на руках. Внуку было два года, и он спал, пока Катя разговаривала с матерью на кухне.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
Любовь улыбнулась — первый раз за неделю.
— Вру.
— Ты с ним разговаривала?
— Каждый день. Он рассказал всё. Про первую жену, про дочь, про деньги.
— И что ты решила?
— Ничего. Пока — ничего.
Катя отпила чай. Мишка на диване завозился, но не проснулся.
— Серёжа сказал, что не хочет с ним общаться.
— Знаю.
— Он злится. Говорит, что отец предал всех нас.
— А ты?
Катя помолчала. Потом сказала:
— Я не знаю, мам. Я злюсь тоже. Но... он же всё равно мой отец. Он же не изменял. Просто... помогал ребёнку.
— Чужому ребёнку.
— Своему. Не твоему — но своему.
Любовь смотрела на дочь — на эту женщину, которая выросла из девочки, которая хотела на ёлку в Кремль. Которая носила зимнее пальто три года подряд, потому что «денег не хватало» на новое. Которая выучилась в институте на бюджете, потому что на платное — не было средств.
— Ты не обижаешься?
— Обижаюсь. — Катя пожала плечами. — Но что толку? Обижайся не обижайся — прошлое не изменишь. Он делал что делал. Теперь мы знаем. Вопрос — что делать дальше.
— И что делать?
— Жить. Как-то.
Мишка проснулся, заплакал. Катя встала, взяла его на руки.
— Мам, я не буду тебе говорить, что делать. Ты сама решишь. Но... — Она замолчала. — Он не плохой человек. Он просто... трус. Который боялся потерять тебя настолько, что потерял себя.
— Это его оправдывает?
— Нет. Но и не делает монстром.
Катя уехала через час. Любовь осталась одна — снова. На столе лежали квитанции. На подоконнике — зажигалка. В комнате — тишина.
Она достала телефон. Нашла номер.
— Серёж?
— Мам.
— Ты как?
Сын молчал долго. Потом сказал:
— Я не хочу его видеть. Пока. Может, потом. Но сейчас — не могу.
— Я понимаю.
— А ты? Ты с ним останешься?
Любовь смотрела на квитанции. На зажигалку. На часы, которые тикали — ровно, размеренно, как тикали четверть века.
— Не знаю, Серёж. Правда не знаю.
***
Воскресенье.
Анастасия пришла снова — без предупреждения, с тортом в руках.
— Я подумала... может, чай? — Она стояла на пороге и смотрела так, будто ждала, что её сейчас выгонят.
— Проходи.
Они сидели на кухне — втроём. Станислав резал торт. Анастасия рассказывала про свою работу — она была бухгалтером, работала в фирме, жила одна. Любовь слушала и думала о том, что эта девушка — ровесница Кати. Что они могли бы расти вместе. Что могли бы быть сёстрами по-настоящему — не только по крови.
— А мама твоя? — спросила она.
Анастасия замолчала.
— Умерла. Пять лет назад. Рак.
— Прости.
— Ничего. — Девушка пожала плечами. — Она знала, что болеет. Успела сказать всё, что хотела.
— Что она сказала?
— Что папа — хороший человек. Что он всегда помогал, даже когда было трудно. Что она... — Анастасия сглотнула. — Что она жалеет, что не разрешила ему рассказать вам раньше.
Любовь посмотрела на Станислава.
— Ты хотел рассказать?
— Много раз. Она просила не надо. Боялась, что вы... что ты... — Он не закончил.
— Что я — что?
— Что запретишь мне видеть дочь.
Любовь встала. Подошла к окну. За стеклом светило солнце — мартовское, яркое, такое же, как неделю назад, когда она выходила из банка.
— Я бы не запретила.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но хочу верить.
Она обернулась. Станислав сидел за столом — рядом с дочерью, которую она видела второй раз в жизни. Квитанции лежали на подоконнике — она убрала их вчера, потому что устала смотреть.
— Я не прощаю тебя, — сказала Любовь. — Пока. Может, потом. Но сейчас — не могу.
— Я понимаю.
— Но и не ухожу. Потому что... — Она замолчала. — Потому что не знаю, куда идти. И не хочу знать.
Анастасия смотрела на неё — с надеждой, со страхом, с чем-то ещё, чему Любовь не могла подобрать название.
— Спасибо.
— Не за что. — Любовь села обратно. — Ешь торт. Стынет.
Станислав улыбнулся. Анастасия взяла вилку. Часы пробили пять.
Квитанции лежали на подоконнике рядом с зажигалкой. Борщ на плите давно остыл, но Любовь не убирала — просто сидела и смотрела, как они едят, эти двое, которые забрали у неё море, забрали у неё деньги, забрали у неё правду.
И которых она почему-то кормила тортом и чаем. Как гостей. Как семью.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, простит ли. Не знала, сможет ли смотреть на него так же, как раньше.
Но сегодня — просто сидела за столом. И ела торт.
Если вам понравилась история — подпишитесь, чтобы не пропустить следующую 🤍
Сейчас читают: