Крыльцо. Ведро с ледяной водой. Тапки промокли насквозь — Маргарита сняла их и стояла босиком на обледенелых досках.
— Мам, перекрой кран, я в понедельник, — Костя говорил спокойно, как будто она попросила полку прибить, а не дом спасти.
— Костя, тут заливает. Понедельник — это три дня.
— Ну ты же справлялась всегда. Плоскогубцами попробуй.
— А Лена?
— Лена в Новосибирске, мам. Позвони соседям.
Соседям. За забором жила Вера — с которой не разговаривали с девяносто шестого. Маргарита убрала телефон и посмотрела на этот забор. Серый, с трещиной посередине.
Через час в эту трещину протиснется Вера. С ведром и ключом.
Маргарита этого ещё не знала.
Маргарита достала из-под раковины ведро и подставила под трубу, но вода шла быстрее, чем ведро наполнялось — хлестала отовсюду, из стыка, из-под хомута, из трещины в самой трубе, которую Иван латал ещё при жизни. Линолеум на кухне вздулся пузырём, и под ним хлюпало при каждом шаге.
Передник она сняла и бросила на крючок у двери, потому что он намок и тянул вниз. Без передника стало холоднее — январь, а батарея в кухне еле тёплая.
Вентиль она нашла в подвале, за стиральной машиной, которую не включала с осени. Разводной ключ Ивана лежал на полке, ржавый, с заедающим механизмом. Маргарита надела его на вентиль, упёрлась двумя руками и потянула. Ключ соскочил, костяшки ударились о трубу. Попробовала снова — вентиль не сдвинулся ни на миллиметр.
Наверху продолжало литься.
Телефон она достала уже на крыльце, потому что в доме связь ловила через раз. Ступеньки обледенели — Маргарита держалась за перила и набирала номер одной рукой. Костя ответил на четвёртый гудок.
— Мам, привет, я за рулём, — голос сына звучал далеко, как из другого города. Он и был в другом городе.
Маргарита прижала телефон к уху и заговорила быстро, потому что на морозе пальцы деревенели, а в доме за спиной хлестала вода.
— Костя, у меня трубу прорвало. В кухне. Вода по всему полу, я вентиль не могу повернуть, ключ соскакивает. Приезжай.
Пауза длилась три секунды — она считала по привычке, как когда-то считала шаги между почтовыми ящиками на маршруте.
— Мам, — сын вздохнул так, будто она попросила его передвинуть шкаф, а не спасти дом. — Перекрой кран. Там вентиль под раковиной.
— Я пробовала. Не идёт. Приезжай, Костя.
— Мам, я в Калуге. Три часа в одну сторону. Сейчас пятница, дороги — сама знаешь. Давай так: перекрой, подставь тазы, я в понедельник приеду, всё сделаем.
— Костя, тут заливает. Понедельник — это три дня.
— Ну мам, ты же справлялась всегда, — он говорил это тем тоном, который выучил ещё в детстве: спокойным, разумным, без единой трещины. — Там кран просто туго идёт. Плоскогубцами попробуй, или соседей попроси.
За забором, через участок, стоял дом Веры — тёмный, с дымом из трубы. Маргарита посмотрела на этот дом и отвернулась.
— Хорошо, Костя.
Она убрала телефон в карман. Потом достала снова. Набрала Елену.
Дочь ответила сразу — она всегда отвечала сразу, но это ничего не меняло.
***
— Мамочка, что случилось? — голос Елены был таким, каким бывает у людей, которые спрашивают «что случилось», уже зная, что ничем не помогут.
Маргарита объяснила. Коротко, без лишнего — как привыкла за всю жизнь. Трубу прорвало. Вода. Костя в понедельник.
— Мам, я же в Новосибирске, я физически не могу, — Елена говорила быстро, и где-то за её голосом звенели детские крики и работал телевизор. — Ты Косте звонила?
— Звонила. В понедельник приедет.
— Ну вот. Он ближе. А пока — позвони соседям. У тебя же там соседи есть?
Соседи. Маргарита стояла на обледенелом крыльце, и через два участка направо жила Зинаида, а через забор налево — Вера. Зинаида — приветливая, всегда здоровалась через штакетник. С Верой Маргарита не разговаривала с тех пор, как поставили этот забор. С того самого лета.
— Есть, — сказала Маргарита.
— Ну вот, попроси кого-нибудь. Мам, у меня совещание через десять минут, я перезвоню вечером, ладно?
Не спросила — справится ли мать, и не спросила — страшно ли одной в затопленном доме в январе.
Маргарита убрала телефон и пошла к Зинаиде.
Дорога заняла четыре минуты — по тропинке вдоль канавы, мимо замёрзших грядок и перевёрнутых вёдер. У Зинаиды горел свет в кухне. Маргарита постучала в калитку и подождала, но ответа не было, и пришлось стучать снова.
— Зинаида Павловна, это Маргарита, у меня трубу прорвало, мне бы помочь!
За калиткой послышались шаги, но дверь не открылась. Голос Зинаиды прозвучал глухо, через доски:
— Рита, у меня самой дел полно. Вызови аварийку.
Маргарита постояла ещё секунд десять. Зинаида не вышла. Свет в окне погас — будто никого и не было.
Обратно Маргарита шла медленнее, чем туда. В доме продолжало журчать — она слышала это ещё с порога, через закрытую дверь.
Аварийка. Она набрала номер, который нашла в телефонной книжке — бумажной, с загнутыми страницами. Автоответчик сообщил, что оператор перезвонит. Маргарита ждала на крыльце, пока пальцы не перестали гнуться.
Оператор не перезвонил.
***
В доме вода добралась до порога комнаты. Маргарита стащила с кровати покрывало и запихнула его в щель между кухней и коридором — как плотину. Покрывало напиталось за минуту и перестало держать.
Она достала из кладовки все тазы, которые были — три штуки — и подставила под самые сильные струи. Ведро переполнялось каждые четыре минуты, и она таскала его к входной двери, выплёскивала с крыльца в сугроб, возвращалась. Вода в ведре была ледяная, и после третьего раза тапки промокли насквозь. Маргарита сняла их и пошла босиком, потому что мокрые тапки скользили хуже, чем голые ступни.
Когда она тащила четвёртое ведро к двери, телефон зазвонил.
Костя. Маргарита поставила ведро на пол — вода плеснула через край — и достала телефон.
— Мам, слушай, я тут узнал — в вашем посёлке сантехник есть, Петрович. Сейчас номер скину.
Маргарита стояла босиком в воде, с ведром в одной руке и телефоном в другой, и сын из Калуги присылал ей номер сантехника.
— Костя, — она говорила ровно, потому что если бы заговорила по-другому, голос бы сломался. — Ты не приедешь?
— Мам, ну я же объяснил, — теперь в его голосе было раздражение, как у человека, который уже считает вопрос закрытым. — У Оли температура, Димка один не справится. Мне правда не вырваться. Позвони Петровичу, он всё сделает.
Олина температура для Кости оказалась важнее маминого потопа, и Маргарита не удивилась — Димке восемь, ему нужен отец рядом, а ей шестьдесят семь, и ей, выходит, не нужен никто.
— Номер скинь, — сказала Маргарита и отключилась, не дождавшись ответа.
Номер пришёл через минуту. Маргарита позвонила. Гудки шли долго, потом мужской голос с хрипотцой:
— Слушаю.
— Это из посёлка Речное, Маргарита Ивановна, у меня трубу прорвало. Вы сантехник?
— Сантехник. Только я в Туле сейчас, у дочери. Буду в воскресенье. Потерпите?
Маргарита положила телефон на тумбочку. Экран погас. В прихожей стояла вода — уже два пальца. За стеной у Веры тихо работало радио — что-то из старых песен, без слов.
Она взяла ведро и снова пошла к трубе. Четыре минуты — полное ведро. К двери. Выплеснуть. Назад. Ещё четыре минуты.
Куда Иван дел второй ключ, тот, с длинной ручкой? Маргарита обыскала полку в подвале, перебрала инструменты в ящике под верстаком. Нашла плоскогубцы — попробовала ими. Вентиль не двигался, как приваренный.
Костя чинил ей крыльцо в позапрошлом октябре. Приехал на два часа, заменил три доски, выпил чай и уехал. Маргарита тогда сварила борщ — он не стал, сказал, что Оля ждёт с ужином. Три доски. Два часа. Борщ остыл в кастрюле, и Маргарита ела его сама четыре дня подряд.
Она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Когда Иван умер — не позвонила детям до утра, потому что было три часа ночи, и она не хотела будить. Когда сломала запястье на льду у калитки — дошла до поликлиники сама, полтора километра, потому что «скорую» ждать дольше. Когда по весне упал забор с Вериной стороны, и ей пришлось ставить его одной — молча ставила.
Этот забор. Маргарита поняла, что стоит у окна и смотрит на него. Серые доски, местами прогнившие, с трещиной посередине — той самой, через которую летом пролезал соседский кот. Когда-то этот забор стоял на полметра левее, и из-за этих полуметра Вера подала заявление в сельсовет, и Маргарита подала встречное, и с тех пор они не разговаривали.
С тех самых пор. Дочери Елене тогда было десять. Сейчас — сорок. И Маргарита до сих пор не здоровалась с Верой, проходя мимо её калитки. Не потому что злилась — уже давно не злилась. А потому что не знала, как начать после такого перерыва.
Из раздумий её вырвал звук. Не журчание — к нему она привыкла. Что-то снаружи. Скрип дерева, тяжёлый, протяжный, как будто кто-то навалился на старую доску.
Маргарита подошла к окну.
Через трещину в заборе протискивалась Вера. Не через калитку — калитки между их участками не было с того самого лета. Через щель в заборе, боком, тяжело, с одышкой. В одной руке — ведро, в другой — разводной ключ, новый, блестящий. На Вере были валенки и телогрейка, застёгнутая криво, будто одевалась на ходу.
Маргарита стояла у стекла и не двигалась. За стенкой Вериного дома радио переключилось на новости, и дикторша заговорила о погоде — мороз минус восемнадцать, ветер северо-западный.
Вера дошла до крыльца. Поднялась по ступенькам — тяжело, держась за перила обеими руками, ведро болталось на сгибе локтя. Не постучала. Толкнула дверь, вошла.
***
Маргарита стояла в коридоре босиком, в мокром свитере, и Вера стояла на пороге в валенках и телогрейке, с ведром и ключом, и между ними была вода — два пальца на полу и тридцать лет без единого слова.
Вера посмотрела на пол. Посмотрела на Маргариту. На босые ноги. На передник, который висел на крючке, мокрый.
— Где труба? — спросила Вера.
— В кухне. Под раковиной стык, и ещё трещина на...
Но Вера уже шла на кухню — не дослушав, как человек, который и так знает. Она прошла мимо Маргариты, оставляя мокрые следы от валенок, и в кухне опустилась на колени прямо в воду. Достала ключ, надела на вентиль и с первого раза провернула — без усилия, как будто вентиль ждал именно этих рук.
Вода перестала хлестать. Осталась капель — редкая, тяжёлая.
Вера поднялась, отряхнула колени и поставила ведро на пол.
— Тряпки есть?
Маргарита принесла тряпки. Маргарита сдёрнула полотенце с крючка и протянула, не сразу попав — ткань выскальзывала из мокрых пальцев. Вера взяла, бросила на пол и начала сгребать воду к порогу. Не спрашивая, зачем Маргарита босиком, не спрашивая, почему одна, не спрашивая ничего.
Маргарита встала рядом и тоже начала сгребать.
Они вычерпывали воду час, не разговаривая — ведро за ведром на крыльцо, в сугроб, обратно. Вера работала тяжело, с одышкой, останавливалась каждые десять минут — садилась на табурет, переводила дух. Маргарита не предлагала помочь, потому что знала — Вера не примет.
Когда пол стал влажным, но уже не залитым, Вера выпрямилась и сказала:
— Чайник поставь. Замёрзла.
Маргарита поставила чайник. Достала две кружки — вторую вытащила из шкафа, с задней полки, потому что передние две стояли там одна. Уже давно одна.
Чай Вера пила с четырьмя ложками сахара, размешивая так громко, что ложка звенела о стенки. Маргарита пила без сахара — и это единственное, о чём они говорили: «С сахаром?» — «Четыре».
Потом Вера поставила кружку и сказала, не глядя на Маргариту:
— Мой в Краснодаре. Последний раз звонил в октябре.
Маргарита не ответила. Но и Вера не ждала ответа. Она сказала это так, как говорят вещи, которые носишь в себе давно и которым тесно — не для сочувствия, а чтобы выпустить.
— У меня в прошлом марте крышу снесло, — продолжила Вера. — Шифер — через весь огород. Я ему позвонила. Он сказал: вызови мастера. Я вызвала. Восемь тысяч.
Чайник остывал на столе, и никто из них не заговорил первой — пока Маргарита не спросила. За окном темнело — в январе темнеет рано, в четыре уже сумерки.
— Зачем пришла? — спросила Маргарита. Не грубо. Просто.
Вера допила чай и повернула кружку донышком вверх на блюдце — старая привычка, так делала Маргаритина мать.
— Услышала, как ты по двору бегаешь. С ведром. Подумала — случилось что. Потом увидела, что воду выплёскиваешь.
— И пришла.
— Пришла.
— А мы десять лет не здоровались.
— Одиннадцать, — поправила Вера. — До этого хоть кивали.
Маргарита хотела что-то сказать — может, спасибо, может, извини за забор, может, ещё что — но Вера уже встала, надела телогрейку и пошла к двери.
— Стык подмотай завтра, — бросила она с порога. — Фумку в хозмаге возьми. И Ивановым ключом больше не крути — он под этот вентиль не подходит, размер не тот.
Дверь за ней закрылась. Маргарита стояла у стола с двумя пустыми кружками и слушала, как Вера спускается по крыльцу — тяжело, держась за перила. Потом — скрип забора. Та самая трещина.
***
Суббота прошла в уборке. Маргарита выжимала тряпки, сушила пол, двигала мебель. К вечеру дом пах сыростью, но вода ушла. Линолеум на кухне вздулся в трёх местах — Маргарита придавила его банками с вареньем и решила, что и так проживёт.
Елена позвонила в субботу утром. Сама — не перезвон, а по-настоящему.
— Мам, ну как ты? Починили?
— Починили, — сказала Маргарита.
— Кто помог?
Маргарита перехватила телефон другой рукой, потому что тряпку нужно было выжать.
— Соседка.
— Какая? Зинаида?
— Нет.
— А кто?
— Вера.
Пауза. Елена помнила Веру — помнила тот забор, и ту ссору, и как мать после суда выкопала Верину смородину, которая переросла на их участок, и как Вера в ответ залила им дорожку водой зимой, и та превратилась в каток.
— Мам, та Вера? С которой вы... ну... не общались?
— Та самая.
— Ну... хорошо, что помогла. Мам, мне бежать, созвонимся.
Созвонимся — и всё. Ни извинения, ни обещания приехать, ни «мам, прости, что вчера не помогла».
Маргарита выжала тряпку и продолжила сушить пол.
Вечером она вышла на крыльцо. Мороз не ослабел — дышать было больно, воздух обжигал ноздри. Через забор у Веры горело окно, и Маргарита подумала, что прожила с этой женщиной по соседству дольше, чем со своим мужем. И с Верой за один час поговорила больше, чем с Еленой за последние полгода.
В воскресенье Маргарита пошла в хозмаг, купила фумленту и подмотала стык, как Вера велела. Ключ в магазине тоже был — она поглядела на ценник, повертела в руках. Не купила. Дорого, да и Верин подошёл.
***
Понедельник наступил так, как наступают понедельники в посёлках зимой — бесшумно, серо, с инеем на проводах.
Маргарита с утра ждала. Костя обещал в понедельник. Она не варила борщ — сварила щи, потому что борщ Оля не любит, а вдруг Костя с семьёй приедет. Потом одёрнула себя: с семьёй он не приедет. Никогда не привозил их зимой — «дорога плохая», «Димка болеет», «Оля не любит деревню».
К обеду он не приехал. Маргарита не звонила — ждала.
В два часа пришла СМС. Маргарита достала телефон, прочитала, и буквы на экране были мелкие, но она разобрала каждую.
«Мам, не вырвусь, может на неделе. Как труба?»
Маргарита положила телефон экраном вниз на стол. Не ответила. Щи стояли на плите — горячие, ненужные.
В три часа позвонила Елена. Маргарита взяла трубку и услышала детский крик на фоне, потом Еленин голос, далёкий и быстрый:
— Мам, я на секунду. Костя написал, что не доехал. Ну ничего, он потом. Главное — починили же, правильно?
— Правильно.
— Ну и отлично! Мам, у меня Славик температурит, мне бежать. Целую!
Гудки. Маргарита держала телефон у уха ещё несколько секунд — слушала гудки в трубке, как будто ждала, что дочь вернётся и скажет что-нибудь ещё. Не вернулась.
Она убрала телефон в карман передника. Сняла передник. Повесила на крючок. Посмотрела в окно.
Вера была у себя во дворе — чистила дорожку от снега лопатой, медленно, тяжело, останавливаясь после каждых трёх взмахов. Маргарита стояла у окна и смотрела, как эта чужая женщина — с которой она тридцать лет не разговаривала — убирает снег в одиночестве, как и она сама. Две одинаковые старухи. По разные стороны забора. С одним и тем же пустым телефоном.
Маргарита надела валенки и вышла на крыльцо. Через забор крикнула:
— Вера!
Та остановилась. Опёрлась на лопату. Повернулась.
— Щи будешь?
Вера стояла, держась за лопату, и Маргарита стояла у порога, и между ними был забор — тот самый, из-за которого с девяносто шестого года не разговаривали. Серый. Покосившийся. С трещиной посередине.
Вера воткнула лопату в сугроб.
— С мясом?
— С мясом.
— Иду.
***
Костя приехал в среду. Один, без Оли и Димки, на два часа — как всегда.
Вошёл в дом, снял куртку, посмотрел на пол.
— Ну и где потоп?
— Починили, — сказала Маргарита.
— Кто?
— Вера. Соседка.
Костя нахмурился, вспоминая.
— Та, с забором? Вы же с ней...
— Она пришла с ключом и ведром. Вентиль перекрыла. Воду вычерпала. Чай пила у меня на кухне.
За стеной у Веры работало радио — те же старые песни без слов. Маргарита к ним уже привыкла. За четыре дня привыкла к тому, к чему не привыкала тридцать лет.
— Ну хорошо, что соседи помогли, — сказал Костя. — Я ж тебе говорил — попроси соседей.
Маргарита поставила перед ним тарелку со щами. Поставила хлеб. Достала ложку из ящика. Всё это она делала молча и аккуратно, потому что если бы открыла рот — сказала бы то, чего потом не забрать назад.
Костя ел быстро, поглядывая на часы.
— Мам, мне к пяти обратно, Оля просила в аптеку заехать.
Маргарита стояла у раковины и смотрела в окно. Вера у себя во дворе кормила кота — того самого, который лазил через трещину в заборе. Кот ел из миски, а Вера стояла рядом и ждала, пока поест.
— Мам, я тебе денег оставлю, — Костя достал кошелёк. — Вызовешь мастера, пусть трубы посмотрит. И это... может, в город к нам переедешь? Мы с Олей думали — пока зима, опасно одной. Потом обратно вернёшься.
Каждое слово — лазейка, в которую можно не приехать, не помочь, не быть рядом.
— Не надо денег, Костя.
— Ну мам...
— И переезжать не надо.
Костя положил на стол три тысячи. Надел куртку. У двери остановился.
— Мам, ты не обижайся. Я бы приехал, правда. Просто — Оля, Димка...
— Езжай, — сказала Маргарита. — Оля ждёт.
Дверь закрылась. Машина завелась, хрустнула по снегу, выехала со двора. Стало тихо. Три тысячи лежали на столе — не много и не мало, ровно столько, сколько стоит спокойная совесть.
***
Вечером Маргарита позвонила Елене — сама, не дожидаясь.
— Лена, Костя приезжал. На два часа.
— Ну хорошо, что приехал! Посмотрел трубу?
— Не посмотрел. Вера починила. Костя щи поел и уехал.
Пауза в трубке — короткая, как заминка.
— Ну мам, он же приехал. Три часа в одну сторону.
— Три часа. А Вера — через забор. С ведром.
— Мам, ну ты начинаешь, — голос Елены стал быстрым, оборонительным. — Мы не виноваты, что далеко живём. Мы же не специально.
— Я не говорю, что специально.
— Тогда зачем? Мам, у нас своя жизнь. У Кости Оля температурит, у меня Славик, работа... Мы не можем бросить всё и бежать каждый раз, когда у тебя что-то сломалось.
Каждый раз. Маргарита попросила помощь впервые за двенадцать лет — с похорон Ивана. Каждый раз.
— Мам, ты у нас сильная. Ты всегда справлялась. Не начинай с этой... с обидами.
— Я не обижаюсь, Лена.
— Ну вот. Мам, мне бежать. Созвонимся!
Маргарита положила телефон. На экране светилось время — 18:47. В окне было темно, но через забор у Веры горело окно.
Маргарита надела валенки, набросила платок и вышла.
На Верином крыльце она постояла несколько секунд. Потом постучала.
Вера открыла не сразу — Маргарита слышала, как та идёт по коридору, тяжело, с остановками.
— Кто?
— Маргарита. Чай будешь?
Вера открыла дверь. Посмотрела на Маргариту. На валенки. На платок. На лицо.
— У тебя или у меня?
— У меня. У тебя сахар кончится.
Вера хмыкнула. Накинула телогрейку. Взяла ключ от дома, хотя запирать в посёлке было не от кого.
Они пошли через двор — не через забор, а через калитку: Маргарита утром открутила доску в том месте, где трещина, и сделала проход. Доска лежала рядом, прислонённая к столбу. Вера посмотрела на это, но ничего не сказала.
На кухне Маргарита поставила чайник. Вера села на тот же табурет, что в пятницу.
— Костя приезжал? — спросила Вера, хотя через забор видела машину.
— Приезжал. На два часа. Щи поел.
— Трубу смотрел?
— Нет.
Вера повернула кружку на блюдце. Маргарита налила чай.
— У моего в Краснодаре внучка родилась, — сказала Вера. — В сентябре. Фото прислал. Я попросила приехать показать — сказал, после Нового года. Сейчас конец января.
Она не ждала ответа. Маргарита и не давала. Они пили чай, и за окном стоял мороз, и забор между их участками теперь был с дырой, и ни одна из них не назвала это прощением. Потому что это было не прощение. Это было узнавание. Две женщины, которых дети оставили доживать — обе в своих домах, у окон, с телефонами, которые не звонят.
И ни одной из них не нужно было объяснять, как это — ждать в понедельник того, кто обещал в понедельник.
***
В четверг утром Маргарите пришло сообщение от Елены.
«Мам, с 8 марта! Целую! Переведу на карту, купи себе что-нибудь»
Январь. Маргарита перечитала. Елена перепутала: отправила заготовку из черновиков, которая лежала там с прошлого марта. Восьмой месяц — в черновиках. Не удосужилась даже написать заново.
Маргарита не ответила.
В пятницу — ровно неделю после потопа — она сидела у Веры на кухне. Вера варила картошку в мундире и резала солёные огурцы, и Маргарита вдруг сказала:
— Я виновата.
Вера не повернулась. Продолжала резать.
— В чём?
— Во всём. В том, что они такие. Я же сама их так вырастила. «Мама справится». «Мама сильная». «Не надо маму беспокоить». Они и не беспокоят. Я сама это сделала.
Вера разложила огурцы по тарелке, достала картошку и села напротив.
— Мой тоже такой. И я тоже так думала — сама виновата. Потом перестала.
— Почему?
— Потому что не сама. У каждого свой выбор. Мы их растили, кормили, лечили. Они выросли — и выбрали. Не нас.
Картошка дымилась на тарелке. За окном шёл снег — тихий, мелкий, засыпающий дорожку, которую Вера чистила утром.
— Тридцать лет из-за забора, — сказала Маргарита. — Полметра земли.
— Полметра, — подтвердила Вера. — Я тогда думала — принципиально. Сейчас думаю — дура была.
— Обе были.
Вера макнула картошку в соль. Маргарита тоже.
— В субботу приходи, — сказала Вера. — Пироги буду печь. С капустой.
— Я не люблю с капустой.
— С картошкой тогда. — Вера посмотрела на неё. — Или сама приноси. Со своей начинкой.
Маргарита кивнула. Не потому что пироги, а потому что «приходи». Потому что кто-то сказал «приходи» и имел это в виду.
***
В воскресенье вечером позвонил Костя.
— Мам, ну как ты? Мастера вызвала?
— Нет.
— Почему?
— Не нужно. Вера подмотала, всё держит.
Маргарита слышала, как на фоне Оля зовёт Димку ужинать, и мальчик отвечает «сейчас», и телевизор работает, и жизнь идёт — нормальная, тёплая, полная жизнь, в которой для матери есть звонок по воскресеньям и деньги на мастера.
— Мам, на следующие выходные приеду, точно. Мы тут с Олей решили — может, в феврале к нам, погостишь?
Погостишь — не «переезжай», не «мы скучаем». Неделю на раскладушке в детской, потому что гостевой нет, а Оля не любит, когда свекровь на кухне.
— Посмотрим, — сказала Маргарита.
— Ну давай. Целую, мам. Пока.
Пока.
Маргарита положила телефон. В доме было тепло — батарея наладилась, труба не текла. На столе стояла тарелка с Вериными пирогами — с картошкой, как обещала. За окном темнело, и через забор у Веры горело окно.
Три тысячи от Кости так и лежали на полке у входа. Маргарита не тронула их и не убрала — просто каждый раз проходила мимо.
За забором Вера выключила свет в кухне. Легла, наверное. Маргарита тоже выключила. Легла. Лежала и слушала дом — тот же, что и вчера, и позавчера, но другой, потому что через забор с дыркой вместо калитки жила женщина, которая пришла с ведром, когда родные дети не приехали.
Телефон за весь вечер не зазвонил ни разу. Ни Костя, ни Елена не написали «спокойной ночи». Они никогда не писали. Маргарита никогда не ждала. Просто сейчас — заметила.
***
В понедельник утром Костя прислал фото. Димка на санках, щёки красные, смеётся. Подпись: «Внук по тебе скучает!»
Маргарита посмотрела на фото. Димку она видела в последний раз в октябре позапрошлого. Мальчик вырос, и зубы у него сменились, и она этого не видела.
Она ответила: «Красивый».
Потом надела валенки, взяла передник с крючка — чистый, сухой — и пошла к Вере. Через дыру в заборе. Потому что Вера обещала показать, как правильно подмотать стык, чтобы до весны не потекло.
На улице было минус пятнадцать, и дым из Вериной трубы шёл ровно вверх — значит, ветра нет, значит, день будет ясный. Маргарита шла по протоптанной за неделю тропинке через дыру в заборе, и эта тропинка была шириной в одного человека.
Дети не позвонят ни сегодня, ни завтра — но Вера откроет дверь.
Сейчас читают: