– Ты обязана мне помогать!
Катя замерла с чашкой чая на полпути ко рту. Телефон на громкой связи стоял на столе. В детской притихли Соня и Паша — они уже знали: после бабушкиных звонков мама долго сидит на кухне одна.
– Ты обязана! – продолжала Валентина Петровна. – Я тебя вырастила, выучила, на ноги поставила! А теперь ты мне двадцати тысяч в месяц жалко?
Катя медленно поставила кружку. Рука дрогнула, чай выплеснулся на скатерть.
Мам, у меня ипотека. У меня двое детей. Соня в первый класс пошла, а там одни расходы: форма, учебники, репетитор…
– А у меня пенсия! – мать ударила ладонью по столу. Катя узнала этот звук с детства. – У Светки из пятнадцатой квартиры дочка знаешь сколько отдаёт? Тридцать тысяч! И не ноет!
– Ну так пусть Светкина дочка и будет вашей любимой дочерью, – вырвалось у Кати прежде, чем она успела себя остановить.
В трубке повисла тишина.
– Ах вот ты как, – мать перешла на ледяной шёпот. – Значит, не дочь ты мне больше. Поняла. Живи как знаешь.
Короткие гудки.
Катя откинулась на спинку стула. Пальцы дрожали, дыхание перехватило. Она знала: через час мать перезвонит, сделает вид, что ничего не было, или начнёт снова. А если не перезвонит – позвонит старшая сестра.
Так и вышло. Через сорок минут пришло сообщение от Ольги:
«Ты чего творишь? Мать в слезах сидит. Скинь ей деньги, сколько сможешь, и успокойся. Не доводи до греха».
Катя набрала ответ, стёрла. Набрала снова:
«Оль, у неё трёхкомнатная в центре. Если сдать одну комнату – можно получать хорошие деньги. Почему я должна тянуть на себе то, что она не хочет менять?»
Ответ пришёл через минуту:
«Ты же знаешь маму. Она никого чужого в доме не потерпит. Это её крепость после папы. Не будь эгоисткой».
Катя горько усмехнулась. Эгоистка. Это она тащит двоих детей на скромной зарплате, выгребает последнее на кружки и подготовку к школе, а мать с трёхкомнатной квартирой в центре требует двадцать тысяч. И это Катя – эгоистка.
---
На следующий день она с детьми поехала к матери. Сама не знала зачем. Может, чтобы помириться. Может, чтобы попытаться объяснить ещё раз.
Валентина Петровна встретила их на пороге с поджатыми губами и сложенными на груди руками.
– О, пришли, – сказала таким тоном, будто они принесли не радость, а новый долг. – Ну проходите, раз пришли.
Дети робко прошли в гостиную. Паша сразу потянулся к старому плюшевому мишке, которого бабушка специально держала для них в шкафу. Соня села на диван, исподлобья глядя на бабушку.
– Чай будешь? – спросила мать, даже не глядя на Катю.
– Буду.
На кухне они стояли друг напротив друга. Между ними – чайник, пара чашек и стена невысказанного.
– Мам, – начала Катя тихо. – Я хочу понять. Ты правда считаешь, что я тебе должна?
Валентина Петровна резко повернулась.
– А кто мне должен, если не вы с Ольгой? Я вас растила, ночей не спала, из-за вас на работе прогулы брала…
– Я тебе благодарна, – Катя почувствовала, как внутри закипает. – Но мы тебе не должны!
– Ты мне дерзить вздумала? – голос матери взлетел на октаву выше.
– Я не дерзю. Я пытаюсь сказать: у тебя есть ресурс, который ты не используешь. Сдай комнату. Или продай эту квартиру, купи однушку, а разницу положи на счёт. Будешь жить достойно.
– Продать квартиру?! – Валентина Петровна схватилась за сердце. – Это память! Здесь я выросла, здесь ваш дед жил! Ты предлагаешь мне продать память?!
– А выжимать из детей последнее – это память? – Катя сама не узнавала свой голос. – Мам, посмотри на себя. Ты сидишь одна в трёх комнатах. А вместо того чтобы позвать меня в гости просто так, ты звонишь с требованием денег. Где здесь любовь?
Мать побледнела. Губы задрожали.
– Так ты мне ещё и в любви отказываешь? – прошептала она. – Ну спасибо, доченька.
Она вышла из кухни и скрылась в своей комнате. Катя услышала, как за ней захлопнулась дверь. Из гостиной выбежали дети.
– Мам, бабушка плачет, – тихо сказала Соня.
Катя опустилась на корточки, обняла обоих.
– Ничего, малыши. Мы сейчас поедем. Бабушке нужно немного побыть одной.
Она надела куртку, громко сказала в сторону комнаты:
– Мы пойдём, мам. Когда захочешь поговорить – звони.
В лифте Паша спросил:
– Мам, а почему бабушка злая?
– Она не злая, сынок. Просто ей грустно и обидно.
– А почему ей обидно?
– Потому что ей кажется, что её не любят. Но это неправда.
– А ты её любишь?
– Очень, – Катя выдохнула. – Поэтому и не хочу ссориться.
---
На следующий день позвонила Ольга. Голос был напряжённый.
– Кать, ты вчера была у мамы?
– Была. И всё сказала.
– И что теперь?
– Не знаю. Но молчать дальше я не могла.
В трубке повисла пауза.
– Знаешь, – Ольга заговорила тише, – я сама уже не знаю, как с ней разговаривать. Каждый звонок – как допрос. Сколько скинула, когда скинула, почему не больше.
– А ты что?
– А что я? Скидываю. Боюсь, что если откажу, она совсем одна останется.
– Она и так одна. В трёхкомнатной квартире. Потому что сама так решила.
Сёстры помолчали. Потом Ольга сказала:
– Ладно. Посмотрим.
---
Через два дня утром зазвонил телефон. На экране высветился номер тёти Нины, маминой соседки.
– Катюш, ты только не волнуйся, – голос тёти Нины дрожал. – Маму твою в больницу увезли. Давление под двести подскочило. Она мне позвонила, сказала, что плохо. Я сразу скорую вызвала. Хорошо, что успели…
Катя потом не могла вспомнить, как собиралась, как добежала до маршрутки, как летела по больничным коридорам. В памяти застыла только одна картина: она столкнулась с Ольгой у дверей палаты. Сёстры смотрели друг на друга. В глазах Ольги – усталость и страх. В глазах Кати – такая же боль, смешанная с чувством вины.
– Это я виновата, – выдохнула Катя.
– Перестань, – Ольга схватила её за руку. – Мы обе хороши. Годами молчали, боялись сказать ей правду.
– Если бы не тот разговор…
– Кать, прекрати. Ты не специально. Она сама себя довела. И мы с тобой – тоже, потому что делали вид, что так и надо.
Сёстры замолчали. Потом Ольга тихо добавила:
– Я устала. Правда устала. Каждый раз чувствую себя должницей. И злюсь на себя за это.
– Я тоже, – Катя сжала её руку. – Но теперь будем по-другому.
---
В палате пахло лекарствами. Валентина Петровна лежала на койке – непривычно тихая, бледная, растерянная. Увидела дочерей, попыталась приподняться, но сил не хватило.
– Лежи, мам, – Ольга подошла первой.
– Девочки… – голос матери звучал слабо, без привычного металла. – Я ведь думала… если перестану требовать – вы меня бросите. А получилось, что сама чуть не ушла…
Катя села на край кровати, взяла мать за руку.
– Мам, мы никуда не денемся. Но давай без этого. Без торговли. Мы же семья.
– Семья, – эхом повторила мать. По щеке скатилась слеза. – Дура старая. Всё боялась одна остаться. А теперь вижу: это я вас от себя отталкивала…
– Ничего, – Катя сжала её ладонь. – Мы всё исправим.
---
Через две недели Валентину Петровну выписали. Катя и Ольга договорились дежурить по очереди, помогать с продуктами и уборкой. Мать сначала отнекивалась, потом сдалась.
А ещё через месяц она сама позвонила. Впервые без требования, без надрыва.
– Кать, я тут подумала… – голос звучал неуверенно, но твёрдо. – Я навела справки. Если комнату сдать, можно получать неплохие деньги. Как думаешь, может, попробовать?
Катя стояла у окна. За окном уже был ноябрь, серое небо низко нависало над домами. В детской Соня делала уроки – она уже второй месяц ходила в первый класс и теперь важно выводила палочки в прописях. Паша сидел рядом, раскрашивал картинку.
– Думаю, мам, – Катя улыбнулась, – что это отличная идея.
---