Портрет №2: Алексей

Второй портрет цикла.

В Небе, где все куда-то летят — за ресурсами, за флагами, за острыми ощущениями от только что объявленной войны, — редко встретишь человека, который никуда не торопится. Алексей не торопился. Он вообще жил в другом ритме. И когда этот ритм вдруг соприкасался с моим, в чате наступала тишина — не пустая, а та, в которой можно было просто дышать.

Мы познакомились в игре. Он сидел дома, зимовал, ждал февраля, чтобы поехать за вербой в Волгодонск. Я работала днём и иногда просила его рассказать что-нибудь. И он рассказывал.

О том, как жил в деревне, где связь очень плохая, телефоном почти не пользовался и вдруг обнаружил, что день оказывается длинным, если вставать рано утром. Что вечера можно ждать. И что в городе, в телефоне и за компьютером, время летит так быстро, что за ним не угнаться.

О бобре, который вышел с речки, потоптался по луку и ушёл. О племяннице, которая прополола все суккуленты. О мотособаке, которая умерла в лесу, когда вывозили липу по снегу. О детской мечте: научить комаров собирать чернику.

В игре он был другим. Там он считал. Экономику клана, расход газа, рентабельность тоннелей. У него не сходилась бухгалтерия, и это его беспокоило. Он высчитывал, сколько газа уходит на ремонт, мониторил активность игроков, пытался понять механику поломок. Инженер жил в нём параллельно с философом. Инженер решал, стоит ли достраивать острова. Философ смотрел на небо и вспоминал, что улитки в речке и галактики закручиваются по одной спирали.

Он уходил из клана несколько раз. Не потому что ссорился. Потому что его личная война могла навредить своим. Когда гнев зашкаливал, он уходил — кусать врагов в другом месте, не рискуя чужими спинами. А когда остывал или менялись обстоятельства, возвращался. Домой. Тихо, без фанфар, без требований прощения. Просто появлялся в чате и начинал говорить о чём-то своём, неигровом, тёплом. И я знала: он снова здесь.

Однажды он сказал, что подумывает уйти в другой клан, потому что там сможет воевать, не подставляя своих. Я не стала отговаривать. Он ушёл ненадолго и вернулся, как всегда. В этом был весь он: чужую войну уносил с собой, чтобы не задеть своих, а тепло — приносил обратно.

Он умел заботиться так, как не умеют в игре. Не пафосно, не дежурно, а по-настоящему. Когда я болела, он велел беречь голову и обещал, что всё наладится. Когда я жаловалась на пустоту, говорил, что пустота — тоже состояние. Когда мне было больно, он просто писал: «Обниму. Грею нос, хвост и всё остальное». И я знала: это не просто слова.

Мы говорили о разном. О вербе и бобре, о суккулентах и мотособаке. А иногда — о главном. Однажды он сказал, что вопрос о предназначении — неправильный. Что спрашивать надо не «в чём смысл жизни», а как человек должен прожить эту жизнь. И сам себе ответил: так, словно дальше ничего нет. Ни рая, ни ада. Ничего нет. И в этом не было отчаяния.

В другой раз мы заговорили о вечности. Я сказала, что бесконечное развитие не может наскучить. Он ответил: представь, что в игре у тебя всё прокачано, всё есть. Что дальше? Как быстро тебе это наскучит? Время — ресурс в неограниченном количестве. Я возразила: мой мир не ограничен игрой. Он кивнул: граней не бесконечное множество, рано или поздно ты найдёшь их все. И добавил: нельзя к игре сильно привязываться. Там больше ностальгии, чем удовольствия. А потом, помолчав: я привязываюсь не к игре, а к людям.

Сейчас он заходит редко. Говорит, что желания нет, что всё наскучило. Но иногда он заходит. И я улыбаюсь. Потому что значит — снова решил побыть с нами. Спросит, как картина. Расскажет что-нибудь. И уйдёт спать, оставив после себя тишину.

В такие минуты я захожу в игру, вижу его ник в онлайне и вспоминаю: он умел ждать вечера. И в этом ожидании было столько жизни, что её хватало на двоих.

Что удерживает человека в мире, который ему, в общем-то, уже не нужен — сама игра или те немногие, с кем можно поговорить о бобре, вербе и спиралях галактик, забыв, что ты вообще в игре?

Это второй текст из цикла «Портреты на фоне стимпанка».