Я вообще не должна была туда ехать. Ноябрь, мерзкая слякоть, дачный сезон мы закрыли еще в конце сентября. Воду из труб слили, электричество на щитке я сама лично вырубила, чтобы за зиму ничего не коротнуло.
Эта дача — не просто участок с домиком. Это папина гордость. Он сам вагонку прибивал, сам печку клал. Папы не стало три года назад, и для меня это место было чем-то вроде убежища. Я там каждую пылинку берегла. А Паша знал это. Прекрасно знал.
Но в садике дочке внезапно дали роль снежинки, и мне срочно понадобилась старая мамина швейная машинка. Она стояла на веранде, замотанная в клетчатый плед. Ехать от города всего сорок минут. Думала: туда и обратно.
Приехала в среду утром. Открываю калитку — снег на дорожке примят. Странно. Соседи, что ли, заходили?
Поднимаюсь на крыльцо. Привычным движением сую ключ в скважину, хочу открыть, а замок уже в открытом положении. Нажимаю на ручку — дверь распахивается. Я точно помню, как в сентябре закрывала ее на два оборота. А сейчас кто-то ушел и даже не удосужился запереть.
Захожу в прихожую, не снимая сапог. В нос сразу бьет чужой, тяжелый запах. Не старым деревом и сухими травами, как обычно пахнет наш дом осенью. Пахнет сладким кальяном, перегаром и каким-то приторным женским парфюмом.
И тепло. Работает масляный обогреватель.
Иду на кухню. На моем любимом деревянном столе, который еще папа своими руками собирал, валяется пластиковый контейнер из-под дешевых роллов. Рядом — два бокала. На одном четкий, жирный след от красной помады. В раковине брошена сковородка с присохшими остатками яичницы, рядом валяется пустая бутылка из-под вина.
(Изменяет. Точно изменяет. Привел кого-то в мой дом. На мою кровать.)
Я села на табуретку у окна. Дышать тяжело, воздух как будто закончился. Достала мобильный, набираю Пашу. Гудки идут долго, тягуче.
— Да, зай? — голос бодрый, фоном стучат по клавиатуре.
— Паш, а ты где сейчас?
— В офисе, где еще. Отчет свожу за месяц. А ты чего звонишь в рабочее время?
— Я на даче.
В трубке повисла долгая, тяжелая пауза.
— Зачем ты туда поперлась? — голос резко сел, стал глухим и злым.
— За машинкой. Паш, чья помада на бокале?
Он начал мычать. Сбиваться. Что-то про то, что я все не так поняла, что он сейчас отпросится и приедет, что это вообще не его.
— Жду дома вечером, — сказала я и сбросила вызов.
Я прошлась по комнатам. В спальне постельное белье скомкано, подушки валяются на полу. На тумбочке — пустой блистер от таблеток от головной боли. В ванной на зеркале прилип длинный белый волос. Я всю жизнь ношу короткое каре и крашусь в темный каштан.
Собрала этот волос туалетной бумагой, сгребла бокалы в мусорный пакет. Вымыла руки с мылом три раза подряд, потому что казалось, что я вся испачкалась в какой-то липкой грязи.
Обратно в город я ехала на автопилоте. Дворники размазывали мокрый снег по лобовому стеклу, а у меня перед глазами стоял этот жирный след от помады. Я пыталась найти мужу оправдание. Может, он не знал? Может, кто-то ключи без спроса взял?
(Нет. Паша педант. Он бы заметил пропажу ключей с полки).
Вечером Паша пришел на час раньше обычного. Разулся, прошел на кухню. Сел напротив меня, руки спрятал под стол.
— Это не мое, — сразу сказал он. Смотрит прямо в глаза, не моргает.
— А чье? Бомжи зашли роллы поесть и вино попить?
— Это Вовка.
Вовка — его старший брат. Женат на Оле. У них двое детей, младшему сыну всего полгода. Оля вечно уставшая, с синяками под глазами. Недавно мы пили чай у нас на кухне, и она чуть не плакала, жаловалась, что Вова стал часто задерживаться на объектах. "Наверное, ради нас старается, кредит за машину хочет быстрее закрыть", — говорила она, укачивая малого.
— В смысле — Вовка? — я даже не сразу поняла смысл слов.
— Ну, он попросил ключи. Ему надо было… отдохнуть.
— Отдохнуть? С бабой? На моей даче?
Паша нервно потер переносицу.
— Лен, ну ты пойми по-человечески. У них с Ольгой сейчас сложно. Она пилит его постоянно, мелкий орет ночами, спать не дает. Вовке разрядиться надо, стресс снять. Он мужик, он работает как проклятый. А гостиницы снимать — палево, да и дорого сейчас. Я ему свой дубликат дал.
Я смотрела на мужа и не узнавала человека, с которым прожила пять лет.
— То есть ты, зная, что у него жена с грудным ребенком с ума сходит от усталости, даешь ему ключи от моего дома, чтобы он там спал с какими-то девками?
— Да при чем тут твой дом! — Паша повысил голос, переходя в наступление. — Жалко тебе, что ли? Стоит пустая дача полгода, мерзнет. Убыло от тебя? Он же убирает за собой!
— Я видела, как он убирает. Сковородка в раковине и чужие волосы в моей постели.
— Ну забыл человек, торопился утром на работу! Я бы сам съездил прибрался к выходным, ты же не предупредила, что попрешься туда посреди недели!
Он проговорился. Сам того не понимая.
— Ты бы съездил прибрался? — я протянула руку ладонью вверх. — Дай телефон.
— Зачем?
— Дай сюда телефон, Паша. Быстро.
Он нехотя достал мобильный, разблокировал экран. Я открыла его переписку с братом.
Вчера, 23:15.
Вова: «Братух, мы уехали. Обогреватель оставил на минимуме. Там Лерка заколку забыла на раковине, выкинь в субботу, а то твоя мегера найдет».
Паша: «Ок. Постельное в стиралку закинул?»
Вова: «Ага. С меня пиво на выходных».
Паша: «Лучше вискарь. И скажи своей, чтоб посуду мыла, я в прошлый раз задолбался оттирать тарелки от жира».
В прошлый раз.
Это было не единожды. Это система. Мой муж регулярно ездил на мою дачу убирать грязь за своим братом и его любовницами. Стирать чужие простыни. Выносить мусор. Чтобы прикрыть его перед Олей. И передо мной.
(Он стирал за ними белье. Мой муж. В доме, который строил мой отец. Покрывал предательство и считал это нормальным.)
Я положила телефон обратно на стол.
— Значит, я мегера.
— Лен, ну это просто треп мужской, ну ты чего начинаешь… — Паша попытался взять меня за руку, но я резко отодвинулась.
— А если тебе понадобится «разрядиться», Вовка тебе тоже ключи от своей квартиры даст? Или вы по очереди мою дачу используете?
— Ты дура? — он вскочил со стула. — Я тебе не изменяю! Я родному брату помог! Семью его спасаю, между прочим! Если Оля узнает, она же разведется, детей без отца оставит!
— Какая благородная миссия, — я горько усмехнулась. — Спасать семью, подкладывая чистые простыни для чужих баб.
Я встала. Подошла к тумбочке в коридоре, где лежала его связка ключей. Отцепила длинный ключ от дачи. Потом подумала пару секунд и отцепила магнитный ключ от подъезда и ключ от нашей квартиры.
— Э, ты чего делаешь? — Паша шагнул за мной в коридор.
— Спасаю себя.
Я бросила его ключи от машины на пуфик.
— Собирай вещи, Паш. Поживешь пока у Вовки. Заодно расскажешь Оле, как вы вдвоем ее брак бережете.
Он стоял и хлопал глазами, искренне не понимая, за что его выгоняют. А я смотрела на него и понимала одну простую вещь: человек, который так легко и буднично организует чужое предательство, однажды так же легко организует свое. Для него это норма.
Дверь за ним закрылась через час.
Вот скажите мне честно, вы бы поверили, что муж, который покрывает измены брата, сам кристально чист? Или я зря разрушила семью из-за "мужской солидарности"?