Рассказ
Меня сплавляли в деревню 31 мая, а забирали в конце августа. И это было лучшее время в моей жизни. Я до сих пор закрываю глаза и чувствую этот запах. Смесь нагретой пыли, парного молока, скошенной травы и дыма из трубы. Запах деревни. Запах бабушкиного дома. Запах свободы.
Меня зовут Сережа, и каждое лето с первого по девятый класс я проводил в деревне. Родители работали, загородного лагеря у предприятия где они трудились, не было, да и какой лагерь сравнится с деревней? Тридцать первого мая, сразу после учебного года, меня сажали в междугородний автобус, и через четыре часа я вываливался на остановке на трассе, где меня уже ждала бабушка.
Маленькая, сухонькая, в цветастом платке и вечно в переднике, пахнущем дрожжами и еще чем-то неуловимо родным. Она всегда приносила с собой пирожок в газетке — чтобы я не голодный шел. Пирожок был с картошкой или с яйцом и луком, иногда чуть пригоревший снизу, и я доедал его по дороге, слушая, как она причитает: "Ох, исхудал-то как, кормят вас там, небось, химией одной".
Мне было плевать на химию. Я вдыхал воздух, который становился гуще и вкуснее с каждым шагом от остановки до деревни(2 километра), и чувствовал, как с плеч спадает весь этот городской груз: школа, оценки, вечно недовольная классная, дворовые драки. Здесь начиналась совсем другая жизнь.
Бабушкино лето было устроено по своим законам.
Здесь не было "нельзя". Вернее, они были, но какие-то смешные: "в пруд без меня не лезь" (я лез, она знала, но делала вид, что верит), "с печки не прыгай, убьешься" (я прыгал, она только вздыхала), "собаку чужую не гладь" (я гладил всех собак в округе). Главное "нельзя" было одно: "чтобы к ночи был дома". А ночь в деревне наступала, когда солнце садилось за лесополосой. А садилось оно поздно. Значит, день был длинным-длинным, бесконечным.
Я просыпался не от будильника. Меня будил петух. Я сначала ненавидел его, а потом привык и даже полюбил — он дарил мне лишние часы жизни. Я выскакивал на крыльцо, босиком по росе, и бежал на пруд. Утренний пруд — это отдельное воспоминание. Туман над водой, тишина, только рыба плеснет. Я сидел на старом причале, свесив ноги, и смотрел, как просыпается деревня. Бабушка уже топила печь, и из трубы шел дым, такой вкусный, что хотелось его есть.
Потом — завтрак. Бабушка не признавала слова "завтрак". Она говорила "подкрепись". И я подкреплялся: топленое молоко с пенкой (пенку я любил больше всего), творог со сметаной, свежие лепешки, мед. Городские дети такое едят разве что в ресторанах, а у меня это было каждый день. Я наедался так, что трудно было дышать, но бабушка все равно смотрела с тревогой: "Мало ешь, Сережа. Кожа да кости".
Кожа да кости! Я за лето набирал килограммов пять, и мама потом удивлялась: "Как ты там так отъедаешься?" А я просто был счастлив. А когда ты счастлив, еда вкуснее.
Дальше начиналось главное — день.
Я был предоставлен сам себе. Полностью. Бабушка была занята огородом, курами, козой, готовкой, но она не стояла над душой. По мере сил я помогал ей по хозяйству, но работой она меня ниеогда не напрягала. Она доверяла мне этот мир. И я исследовал его так, как не исследуют никакие туристы.
Я знал каждую тропинку в лесу за три километра вокруг. Я знал, где растет самая сладкая земляника (на лугу у леса), где клюет плотва (у мельничной плотины), где можно найти глину для поделок (в овраге за огородами). У меня была своя география: Косой лог, Горелый лес, Зеленый камень. Эти названия никто не придумывал, они жили сами по себе, передаваясь от деревенских пацанов к новым.
У меня была банда. Димка из соседнего дома, Вовка с конца улицы, иногда приезжие из города, как я. Мы строили шалаши, которые никто не рушил. Мы разводили костры, на которых варили уху из пескарей (пескарей было много, а уха из них — так себе, но сам процесс!). Мы лазали по чужим садам за яблоками, и никто нас серьезно не ругал, потому что в деревне яблоки — общие, только забор не ломай. Мы гоняли на великах по проселочным дорогам, поднимая пыль, и чувствовали себя королями.
А еще были вечера.
Бабушка ставила самовар. Настоящий, пузатый, который гудел как паровоз. Мы сидели за столом на улице под навесом — я, бабушка, иногда приходили соседки — и пили чай со сладостями. Бабушка рассказывала истории. Про войну, про деда, которого я никогда не видел, про то, как раньше колхоз был богатый, а теперь всё развалилось. Я слушал вполуха, потому что мне было интереснее смотреть на звезды. В деревне звезды — это отдельная песня. В городе их нет. А здесь небо висит низкое-низкое, и звезд столько, что голова кружится.
— Ба, а это что за звезда? — спрашивал я.
— А это, Сереженька, Полярная. Она всегда на одном месте. Как маяк. Заблудишься найди на небе "ковш", а повыше её...
Я смотрел на Полярную звезду, пил чай с душицей и думал, что лето никогда не кончится.
Но оно всегда кончалось.
Август начинался с грустинки. Дни становились короче, ночи — холоднее, и бабушка чаще вздыхала. Она начинала готовить меня к отъезду еще за две недели: варить яблочное повидло, которое я повезу в город, сушить грибы, солить огурцы. Она становилась ласковее, чаще гладила по голове, чаще говорила "Сереженька", а не просто "Сережа". Я знал, что она тоже не хочет, чтобы лето кончалось.
Последнюю ночь я почти не спал. Лежал на кровати, слушал, как тикает ходики, и боялся утра. Утром приедет автобус, и все закончится.
Бабушка вставала затемно, пекла пирожки в дорогу, подкладывала в рюкзак банки, яблоки, мед. Я злился, что рюкзак тяжелый, а теперь понимаю: она вкладывала в эти банки свою любовь, потому что по-другому не умела. По-другому было не принято.
— Ну всё, Сережа, приехал автобус, — говорила она, вытирая руки о передник и совала мне в руку денежку. — Это тебе на дорогу. Ты это... маме передай, я там огурцов положила. Родителей слушайся, не шали. До следующего года.
Обнимались крепко-крепко, я целовал ее в шершавую щеку, пахнущую пирогами и дымом, и забирался в автобус. Садился у окна, смотрел, как она стоит на остановке — маленькая, в платочке, машет рукой и утирает слезу — и думал: "Ну всё, через год я снова здесь". Автобус трогался, бабушка становилась все меньше, и я плакал. Плакал каждый раз, хотя мне уже было четырнадцать, потом пятнадцать. Плакал и верил, что следующее лето обязательно будет.
Оно было. До того самого года.
Я учился уже в институте, когда позвонила мама и сказала: "Бабушка умерла". Это слово не укладывалось в голове. Как может умереть бабушка? Она же вечная. Она же всегда была. Она же там, в деревне, на своем крыльце, с самоваром, с пирогами, с вечными причитаниями "мало ешь".
Я не поехал на похороны. Сказал, что сессия, не отпускают. А на самом деле просто не мог. Не мог представить бабушку мертвой. Не мог представить ее дом без нее. Я похоронил ее в себе и старался не думать.
Детство кончается тогда, когда умирает бабушка. Прошло много лет. Я вырос, у меня своя семья, своя работа, свои заботы. Я часто вспоминаю деревню. Обычно в конце мая, когда город уже прогрелся и пахнет пылью и бензином — меня накрывает.
Я закрываю глаза и чувствую запах пирогов. Слышу, как гудит самовар. Вижу ее — маленькую, в платочке, с вечно красными руками (вода в колодце холодная, даже летом). И мне хочется завыть, потому что я так много не сказал ей. Не сказал, что ее пирожки были лучшими в мире. Не сказал, что ее звездное небо я помню до сих пор. Не сказал, что те летние дни были самым счастливым временем в моей жизни.
Я не сказал ей, как сильно я ее люблю.
Я теперь сам отец. И каждую весну я смотрю на календарь. Тридцать первое мая. В этом году я повезу своих туда. В ту же деревню, уже заброшенную. К тому дому, к тому крыльцу. Покажу, где прошло мое детство. Чтобы они тоже знали: есть место, где лето пахнет свободой, а бабушкина любовь не кончается даже после того, как бабушки не стало.
А у вас было такое лето? С бабушкой в деревне, с босыми ногами, с пирогами и бесконечным счастьем? Помните его? Расскажите в комментариях — пусть эти истории живут. Наши бабушки их обязательно услышат.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска