— Нина, ну ты что, жалеешь что ли? Родная же кровь! — Тамара Степановна поставила стакан на стол так, что чай выплеснулся на скатерть, и даже не заметила.
— Мам, я уже два раза давала. Ни разу не вернули.
— Ты считаешь?! Считаешь, значит?
— Считаю. Потому что больше некому.
Нина отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий октябрьский дождь, капли ползли по стеклу кривыми дорожками. На подоконнике стоял горшок с геранью — сухой, давно забытый. Она и не заметила, когда перестала его поливать.
— Племянница замуж выходит! — Тамара Степановна повысила голос, словно Нина была глухой. — Светочке нужно платье, туфли, фата! Ты хочешь, чтобы она в тряпках пошла под венец?
— Я хочу, чтобы Светочкин жених сам платил за свадьбу.
— Ты что несёшь?! Так не принято!
— У кого не принято? У нас принято. Я плачу за всё — за Светочкину свадьбу, за Колины долги, за твой холодильник, который вы купили три года назад и забыли вернуть. Семь тысяч, мам. Помнишь?
Тамара Степановна открыла рот, закрыла. Потом нашлась:
— Да какие семь тысяч! Я тебе столько пирожков переносила!
Нина медленно повернулась от окна.
— Мам. Пирожками долг не платят.
— Ты стала какая-то чужая. — Мать поджала губы. — Раньше такой не была. Это всё Серёжа тебя настраивает!
— Серёжа тут ни при чём.
— Как ни при чём?! Он тебя против семьи и повернул! Мужик в дом пришёл — и сразу кошелёк закрылся!
Из коридора донёсся звук — хлопнула входная дверь. Нина даже не шевельнулась. Она уже знала, кто пришёл, ещё до того, как в кухню заглянула Светка — двадцать три года, крашеные ногти, джинсы в обтяжку.
— Нин, привет! — Голос сладкий, как карамелька. — Я тут мимо проходила...
— Мимо с вокзала на рынок? — Нина посмотрела на племянницу. — Мы на третьем этаже, Свет. Мимо не ходят.
Светка хихикнула — неловко, немного растерянно.
— Ну ты же сама понимаешь... Мам сказала, что ты, может, поможешь с платьем. Тётечка, ну там всего пятнадцать тысяч, это же не деньги...
— Пятнадцать — не деньги?
— Ну, для тебя-то...
Нина взяла чашку, отпила. Чай уже остыл. Она поставила чашку обратно и спросила совершенно ровно:
— Свет, ты работаешь?
— Ну... я ищу пока.
— Ищешь. Сколько месяцев?
— Нина! — одёрнула мать.
— Нет, мам, пусть ответит. Сколько месяцев ищешь?
Светка посмотрела в сторону.
— Ну, с весны примерно...
— С весны. То есть полгода. — Нина кивнула. — А замуж — пожалуйста, и платье нужно, и туфли, и фата. На чьи деньги жить собираетесь после свадьбы?
— Дима работает!
— Дима работает. Хорошо. Вот пусть Дима и купит тебе платье.
В кухне стало очень тихо. Только дождь за окном, только герань стоит сухая на подоконнике.
Мать ушла, хлопнув дверью так, что на полке качнулась солонка. Светка потопталась в коридоре, потом тоже исчезла — молча, без прощания.
Нина вымыла чашки. Обе. Поставила сушиться.
Вечером позвонил брат Коля.
— Нин, ты зачем мать расстроила?
— Коля, я отказала в займе. Это не одно и то же.
— Да ладно тебе! Свадьба же. Один раз в жизни.
— У Светки — один. А у меня каждый год что-то один раз в жизни. То ремонт у вас, то машина у тебя встала, то мать в санаторий...
— Ты деньги считаешь?
— Считаю. — Нина прислонилась к стене. — Сорок две тысячи, Коль. За три года. Ни рубля назад.
Пауза.
— Ну ты же не в нищете живёшь...
— Я живу нормально, потому что работаю и не даю всем подряд в долг. Давала — теперь не буду.
— Значит, всё. Семья — не семья?
— Семья. Только деньги и семья — разные вещи.
Коля бросил трубку. Нина постояла, убрала телефон в карман.
Зашла на кухню, взяла лейку. Полила герань. Давно надо было.
Через неделю позвонила сама мать. Голос другой — не возмущённый, а какой-то плоский.
— Нин. Приедь.
— Что случилось?
— Приедь, говорю.
Нина приехала. Мать открыла дверь в халате, без тапочек, и сразу пошла на кухню, не здороваясь. На столе стояла початая бутылка валерьянки.
— Светка свадьбу отменила.
Нина села.
— Как?
— Так. Дима сказал — денег нет на платье, пусть попроще. Она ему — ты меня не любишь. Он ей — я тебя люблю, но в кредит жить не хочу. Она — ах так. Он — да, так. Всё.
Тамара Степановна налила себе валерьянки, добавила воды.
— А я ему звонила. Диме этому. Говорю — ну купи ты платье, не разоришься. А он говорит...
Она замолчала.
— Что говорит? — тихо спросила Нина.
— Говорит: я не хочу начинать жизнь с долгов. Ни с чужих, ни со своих.
Помолчали.
— Умный мальчик, — сказала Нина.
— Да помолчи ты! — мать стукнула стаканом о стол, но уже без злости, так — по привычке. — Светка плачет третий день. В комнате сидит, не выходит.
— Мам. Это не из-за меня.
— Я знаю. — Тамара Степановна вдруг как-то осела, стала меньше ростом. — Я знаю, что не из-за тебя. Это я её такой вырастила. Что всё дадут, что попросит. Сначала я давала, потом ты давала... Вот и выросла — ждёт, что само упадёт.
Нина смотрела на мать. Первый раз за долгое время та говорила не для того, чтобы обвинить.
— Она справится, — сказала Нина.
— Ты думаешь?
— Дима не ушёл. Он сказал «попроще» — значит, не ушёл. Это важнее платья.
Тамара Степановна подвинула к Нине вазочку с карамельками — старый жест, ещё с детства. Нина взяла одну, развернула.
— Я тебе про холодильник. — Мать не смотрела в глаза. — Семь тысяч. Я помню. Отдам с пенсии, по тысяче.
— Не надо, мам.
— Надо. Раз ты считаешь — значит, надо.
Светка появилась на пороге кухни — в старом свитере, без макияжа, с красными глазами.
— Тёть Нин... ты извини. Я не подумала, что ты тоже...
Она не договорила. Нина не стала помогать.
— Дима звонил? — спросила вместо этого.
Светка кивнула.
— Он предложил расписаться просто. Без платья, без банкета. Говорит — купим потом, когда накопим.
— Ну и?
— Ну и я согласилась. — Светка вытерла нос рукавом свитера. — Только страшно немного.
— Чего страшно?
— Что так и не накопим. Что потом тоже не будет.
Нина посмотрела на неё.
— Значит, работать начнёшь.
Светка хмыкнула — не обиделась, что ли.
— Ты мне работу найдёшь?
— Пришли резюме. Найду.
Тамара Степановна у плиты делала вид, что смотрит в кастрюлю. Плечи у неё были другие — не такие напряжённые, как час назад.
Нина допила чай и встала собираться. В коридоре обулась, накинула куртку.
— Нин, — окликнула мать. — Ты в следующее воскресенье приедешь?
— Приеду.
— Я пирожков напеку.
— Хорошо, мам. Только пирожки — это пирожки. А семь тысяч — отставь.
Она вышла. За дверью слышно было, как мать что-то сказала Светке. Светка засмеялась — тихо, немного растерянно. Нина спустилась по лестнице, вышла во двор.
Дождь кончился. Лужи на асфальте отражали серое небо.