— Коробки с посудой ставь у окна, я потом сама разберу, — Инна с силой дернула скотч, отрезая кусок строительным резаком. Край металла с противным скрипом прошелся по плотному картону.
Илья опустил тяжелую коробку на пол, выпрямился и потер поясницу. В новой квартире пахло свежей краской, цементной пылью и влажной штукатуркой. До переезда оставалось всего ничего — собрать мебель и разложить вещи.
— Инн, мы вроде договаривались спальню первой собирать, — Илья смахнул пыль с джинсов. — Я завтра после объекта заеду пораньше, привезу шуруповерт. Каркас кровати за пару часов скрутим.
Инна отложила резак на подоконник. Она посмотрела на свои руки — пальцы были в белесой пыли. Внутри все сжалось в тугой, холодный комок, но внешне она оставалась совершенно спокойной.
— Не нужно завтра приезжать. И шуруповерт не вези.
Илья непонимающе моргнул. Он шагнул к ней, пытаясь заглянуть в лицо, но она отвернулась к окну. По стеклу ползли мутные капли ноябрьского дождя.
— В смысле? Ключи забыл на тумбочку выложить? — он попытался свести все в шутку, но голос прозвучал напряженно.
— В смысле, нам нужно прекратить эти встречи, — Инна старалась говорить ровно, делая паузы между словами. — Мы взрослые люди. Нам было неплохо вместе. Но на этом всё. Я руковожу гончарной мастерской, у меня планы на расширение, кредиты, выставки. А у тебя реставрационная мастерская, поездки по монастырям, экспедиции. Мы просто не совпадаем по графикам и по жизни.
В комнате стало очень тихо. Было слышно, как на кухне мерно капает вода из неплотно закрытого крана.
— Инна, что за ерунда? — Илья подошел вплотную, но дотрагиваться до нее не стал. — Я где-то оступился? Что-то не то сказал? Ты скажи прямо.
— Никто не оступался, — отрезала она, пряча руки в карманы объемного кардигана. — Просто я ничего к тебе не чувствую. Больше не чувствую. Давай без долгих прощаний у порога. Ключи оставь на комоде.
Она видела боковым зрением, как изменилось его лицо. Как ушла из взгляда привычная теплота, уступив место тяжелому недоумению. Илья постоял несколько секунд, потом молча развернулся. Металлически звякнула связка ключей о деревянную поверхность комода. Щелкнул замок входной двери.
Инна осталась одна. Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и подтянула колени к груди. Шла четырнадцатая неделя. Под сердцем уже развивался новый человек, ради которого она сейчас собственными руками разрушила свои отношения.
Она сделала это намеренно. Инна знала: если бы Илья узнал о ребенке, он бы остался. Стал бы заботиться, суетиться с врачами, планировать совместное будущее. А потом… потом он бы ушел. Как это сделал ее отец.
Ей было четырнадцать. В памяти навсегда отпечатался аромат домашнего ужина с кухни и скрип кожаной куртки отца. Он стоял в коридоре с дорожной сумкой и, не глядя маме в глаза, бросил: «Нина, я завел интрижку и ухожу. Я не могу иначе». Инна тогда повисла на его руке, умоляла остаться, но он просто аккуратно разжал ее пальцы и вышел. С тех пор она жила с четкой установкой: чем сильнее ты привязываешься к человеку, тем тяжелее будет потом. Уж лучше она пройдет этот путь одна. Выстроит вокруг себя крепость и никого туда не пустит.
Следующие полгода превратились в бесконечный марафон на выживание. Инна работала на износ. Она часами стояла у гончарного круга, показывая ученикам, как центровать влажную, податливую глину. От запаха сырой земли к вечеру начинало мутить, а спина ныла так, что хотелось лечь прямо на кафель мастерской.
За месяц до срока к ней переехала мама. Нина Сергеевна варила бульоны, перебирала крошечные распашонки и старалась не задавать лишних вопросов. Лишь однажды, когда Инна безуспешно пыталась собрать детский комод, путаясь в инструкции и роняя винты, мать тихо произнесла:
— Инночка, может, все-таки позвонишь Илье? Мальчику нужен отец.
— У моего сына есть я, — резко ответила Инна, швырнув отвертку на пол. — И этого достаточно. Мы справимся сами.
Сын появился на свет прохладным апрельским утром. Роды были выматывающими, и когда Инну наконец перевели в палату, она чувствовала себя совершенно обессиленной. Маленький Матвей сопел в прозрачном пластиковом кювезе, забавно морща нос.
На вторые сутки тишину больничного коридора разорвал звонкий, раздраженный голос. Инна как раз шла к посту дежурной медсестры, придерживаясь за стену.
Из ординаторской стремительно вышла молодая девушка в спортивном костюме не по размеру. Волосы собраны в небрежный пучок, в руках помятая куртка. За ней торопливо семенила старшая медсестра, пытаясь удержать ту за рукав.
— Вы поймите, мне завтра в общежитие возвращаться! — срывалась на крик девчонка. — Парень пропал с радаров, как только две полоски увидел! Мне эта обуза не нужна! Отказную я подписала, отстаньте от меня!
Она вырвала руку и быстро пошла к лестнице, гулко стуча кроссовками по линолеуму.
Медсестра тяжело оперлась о стойку поста, поправляя съехавшие очки.
— Господи, третья за этот год, — пробормотала она, заметив Инну. — Родила здоровую девочку, а сегодня сумку на плечо и бежать. Теперь малышке одна дорога — в специальное учреждение, пока бюрократия эта вся тянется.
Внутри у Инны словно сорвало какой-то внутренний предохранитель. Она медленно подошла к стеклянным дверям бокса для тех, от кого отказались.
— Можно мне посмотреть? — ее голос прозвучал хрипло.
— Да чего там смотреть-то, Инночка, — вздохнула медсестра, но пропустила ее внутрь.
В палате пахло медицинскими средствами и теплым детским мылом. В дальней кроватке лежал туго свернутый кулек. Крошечное лицо раскраснелось, глазки были плотно зажмурены. Девочка тихо кряхтела, пытаясь высвободить ручку из-под пеленки.
Инна подошла вплотную. Девочка внезапно затихла и открыла глаза — темно-серые, еще не способные фокусироваться, но какие-то пронзительно глубокие.
«Кому ты теперь нужна, маленькая? — подумала Инна, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Предали в первый же день. Выбросили, как бракованную чашку».
Она вышла из бокса, достала из кармана халата телефон и решительно набрала номер своего юриста.
— Вадим, здравствуй. Да, родила, всё в порядке. Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты прямо сейчас начал выяснять процедуру оформления предварительной опеки на брошенного младенца. Я знаю, что это сложно. Собирай справки: у меня статус ИП, белая прибыль, своя квартира. Поднимай связи. У меня теперь двое детей.
Вечером в палату тайком пробралась лучшая подруга, Света. Увидев Матвея, а затем услышав новости о планах на второго ребенка, она молча опустилась на стул.
— Инна… тебе совсем плохо, ты не в себе, — Света говорила шепотом, чтобы не разбудить младенца. — Это чужой ребенок! Опека, суды, проверки жилищных условий. Как ты одна потянешь двоих грудничков? У тебя мастерская встанет!
— Не встанет, — Инна поправила одеяло в кроватке сына. — Значит, на одного одинокого человека в этом мире будет меньше. Я всё решила, Свет. Найму няню, перестрою график. Просто не пытайся меня отговаривать.
Света вышла из здания роддома совершенно разбитая. Ветер трепал полы ее легкого плаща. Она достала ключи от машины, но вместо того, чтобы сесть за руль, открыла записную книжку в телефоне.
Через час она сидела в небольшой кофейне возле реставрационных мастерских. Илья сидел напротив. На его свитере виднелись следы гипсовой пыли, вид у него был уставший и осунувшийся.
— Что-то с Инной? — он даже не притронулся к своему кофе. — Света, не молчи.
— С Инной всё в порядке. Вчера она родила мальчика. Твоего сына, Илья, — Света смотрела, как он медленно бледнеет. — А сегодня она активно подключила юристов, потому что оформляет опеку над брошенной девочкой из соседней палаты. Будет выписываться с двумя.
Илья молчал. Он просто смотрел на поверхность стола, пытаясь осознать услышанное.
— Почему она мне не сказала про беременность? Зачем устроила тот спектакль с расставанием?
— Потому что она боится, — Света потерла переносицу. — Ей в подростковом возрасте отец устроил тяжелое испытание. Просто завел интрижку и ушел, перешагнув через нее. Инна вбила себе в голову, что любой мужчина в итоге поступит так же. Она оттолкнула тебя, потому что испугалась, что ты узнаешь про ребенка, останешься из чувства долга, а потом однажды соберешь вещи. Ей проще быть одной, чем ждать подвоха.
Илья не стал задавать дополнительных вопросов. Он просто встал, бросил на стол купюру за кофе и быстрым шагом вышел на улицу.
День выписки выдался суматошным. Органы опеки, на удивление, пошли навстречу: сыграли роль идеальные характеристики, стабильный доход и грамотная работа юриста, который смог оформить временное нахождение ребенка в семье до суда.
Инна складывала вещи в сумку. Нина Сергеевна суетилась рядом, повязывая ленты на два конверта — голубой и желтый.
— Мам, ну не затягивай так туго, им же лежать неудобно, — Инна устало присела на край больничной койки.
Дверь приоткрылась. Инна подняла глаза и замерла. На пороге стоял Илья. Без цветов, без шариков. В руках он держал две автомобильные люльки для младенцев.
— Ты как здесь… — голос Инны сорвался. — Света рассказала?
— Я сам спросил, — Илья поставил люльки на пол и подошел к ней. Он не стал выяснять отношения или бросаться громкими фразами. Просто присел перед ней на корточки, заглянув в глаза. — Инн. Мне плевать на твои страхи. Плевать на то, какие крепости ты там себе настроила. Я не твой отец. Я никуда не уйду. Собирай сумку, машина внизу. У нас дома еще кровать не дособрана.
Инна смотрела на него, и впервые за долгие месяцы та глухая, ледяная защита внутри начала трескаться. Она просто кивнула, пытаясь моргать как можно чаще, чтобы не расплакаться прямо сейчас.
На крыльце роддома было людно. Илья уверенно нес обе люльки, Инна шла рядом, поддерживая мать под руку.
Вдруг Нина Сергеевна остановилась у ступенек.
— Инночка, подожди. Тут еще один человек пришел. Я сама ему позвонила.
У чугунной ограды стоял пожилой мужчина. Он опирался на трость и заметно прихрамывал. Инна узнала отца сразу.
Она инстинктивно сделала шаг назад, прячась за плечо Ильи, но мать мягко тронула ее за руку.
— Он не предавал нас тогда, Инна, — голос Нины Сергеевны дрогнул. — Та краля… это была его первая любовь. Она страдала от серьезных проблем со здоровьем, которые нельзя было поправить. Ей оставалось совсем немного, и за ней некому было ухаживать. Борис взял заботу о ней на себя. А я из гордости и обиды выставила его виноватым и запретила к тебе приближаться. Но все эти годы он помогал нам. Оплачивал твои кружки, переводил деньги на институт. Он всегда был рядом, просто я не давала вам видеться. Прости меня, дочка. Я поняла, что моя старая обида чуть не сломала тебе жизнь.
Инна перевела взгляд на отца. Борис сделал неуверенный шаг навстречу. В его постаревших глазах читался такой неподдельный страх оказаться отвергнутым, что у Инны перехватило дыхание. Двадцать лет она несла в себе эту тяжесть. Двадцать лет не подпускала к себе людей.
Она посмотрела на Илью, который ободряюще кивнул, затем на два конверта в люльках. Сделала глубокий вдох, пахнущий сырым асфальтом и распускающимися почками, и шагнула к отцу.
— Здравствуй, папа, — тихо произнесла она. — Пойдем к машине. Покажу тебе внуков.
Борис неловко вытер лицо рукавом пальто и закивал. Они шли к парковке все вместе. И Инна вдруг ясно осознала: ей больше не нужна крепость. Потому что рядом шли люди, которым действительно можно доверять.
Спасибо за ваши СТЭЛЛЫ, лайки, комментарии и донаты. Всего вам доброго! Будем рады новым подписчикам!