Земля ушла из-под ног Тамары. Пакет с продуктами выпал из рук и с глухим стуком упал на асфальт. Яблоки покатились в разные стороны, одна банка разбилась, и томатный сок медленно растекся по серому бетону, напоминая кровь.
— Как потеряла? — Голос Тамары был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Что значит «потеряла»?
Даша заплакала. Не красиво, как раньше, с расчетом на жалость, а по-настоящему — некрасиво, с соплями, с рыданиями, с дрожащими губами. Она рассказывала путано, сбивчиво, перескакивая с одного на другое.
После того как она ушла из общежития, она поехала к своей школьной подруге Ленке, той самой, чей папа купил путевку в Турцию. Ленка жила в соседнем городе, снимала квартиру с парнем. Они пустили Дашу с Аней «на пару дней». Потом начались скандалы — ребенок плакал по ночам, мешал всем спать. Ленкин парень выставил их вон.
Даша моталась по знакомым, ночуя то у одних, то у других. Деньги, которые Тамара оставила на тумбочке (небольшая сумма, про запас), быстро закончились. Даша пыталась устроиться на работу, но с ребенком на руках ее никуда не брали. В детский сад Аню не принимали — она была слишком маленькая, да и прописки не было.
— Я нашла мужика, — сказала Даша, вытирая нос рукавом. — Он показался нормальным. Сказал, что поможет, что у него квартира, что он любит детей. Я поверила.
— И что? — Тамара стояла неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть слова, которые могли привести к Ане.
— Он привез нас в какой-то поселок. Не знаю, где это. Часа три ехали. Дом большой, но там… там были другие девушки. С детьми. И мужики. — Даша задрожала. — Они забрали Аню. Сказали, что пока я буду… работать, они присмотрят за ней. А когда я отказалась, они сказали, что Аня останется у них. Что я сама привезла товар.
Тамара почувствовала, как мир сузился до одной точки. Она схватила Дашу за плечи, встряхнула с такой силой, на которую, казалось, уже не была способна.
— Ты сбежала? — прохрипела она. — Ты бросила Аню и сбежала?!
— Я не бросила! — закричала Даша в ответ. — Меня заперли! Я три дня просидела в подвале! А когда меня выпустили, они сказали, что если я не начну работать, Аню отправят… — она замолчала, не в силах произнести это вслух.
— Отправят куда?! — заорала Тамара, и прохожие стали оборачиваться.
— Не знаю! — Даша вырвалась и упала на лавочку, закрывая лицо руками. — Я вылезла через окно, когда они напились. Я шла пешком, не знаю сколько. Денег не было. Меня подвез какой-то дальнобойщик до трассы. Я два дня добиралась сюда. Мама, я не знаю, где Аня. Я не знаю!
Тамара прислонилась к стене подъезда. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами снова поплыли черные круги. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом еще один. Врач говорил: никаких стрессов. Но сейчас было не до врачей.
— Полицию вызвала? — спросила она, открывая глаза.
Даша молчала. Она сидела, сжавшись в комок, и молчала.
— Даша, — голос Тамары стал ледяным. — Ты вызвала полицию?
— Нет, — прошептала Даша. — Я побоялась. Они сказали, если я обращусь в полицию, они… они сделают с Аней что-то. У них там все схвачено, они говорили, что менты их прикрывают. Мама, я испугалась. Я не знала, что делать. Я пришла к тебе.
Тамара посмотрела на дочь. Она видела перед собой не взрослую девушку, мать собственного ребенка. Она видела маленькую, испуганную девочку, которая всю жизнь ждала, что кто-то придет и решит за нее все проблемы. Сначала мама, потом репетиторы, потом московский вуз, потом парень, потом снова мама. Даша никогда не несла ответственности ни за что. И сейчас, когда от ее безответственности пострадала маленькая Аня, она снова пришла к маме, чтобы та все исправила.
Тамара молча развернулась и пошла в подъезд.
— Мам! — закричала Даша. — Мам, ты куда? Не бросай меня! Мама!
— Иди за мной, — бросила Тамара, не оборачиваясь.
Дома она взяла телефон. Даша стояла в дверях, трясясь, как осиновый лист.
— Ты что делаешь? — спросила она испуганно.
— Звоню в полицию, — сказала Тамара спокойно. Голос ее был ровным, как струна. Внутри нее, на месте привычной усталости и боли, вдруг зажглось что-то другое. Холодное, ясное, стальное. Ярость. Ярость, которая выжигала страх.
— Не надо! — Даша бросилась к ней, пытаясь выхватить телефон. — Они же убьют ее!
Тамара перехватила руку дочери. Сжала ее так, что Даша вскрикнула.
— Слушай меня, — сказала Тамара, глядя прямо в глаза дочери. — Слушай внимательно. Если ты сейчас не поможешь полиции найти этот дом, если ты будешь молчать, Аню никто не найдет. Ты поняла? Ты пришла ко мне, потому что я всегда все решала. Я и решу. Но ты будешь говорить. Всё, что знаешь. Каждую деталь. Иначе ты потеряешь дочь. Навсегда.
В голосе Тамары было что-то такое, от чего Даша осеклась и замолчала. Она никогда не слышала у матери такого тона. Никогда. В нем не было мольбы, не было жертвенности, не было привычного «я все стерплю ради тебя». В нем была команда.
Тамара набрала 112. Голос ее не дрожал, когда она объясняла ситуацию. Она говорила четко, по делу: пропал ребенок, есть подозрение, что он находится в руках преступной группы, свидетельница (Даша) может указать место.
Приехали быстро. Два оперативника, женщина-следователь, ПДН. Тамара сидела на кухне, пила валерьянку прямо из пузырька и слушала, как Даша, всхлипывая, рассказывает. Она рассказывала про дом — большой, кирпичный, с металлическими воротами, возле леса. Про то, что ехали они по трассе на восток, сворачивали на грунтовку, проезжали мимо сгоревшей заправки. Про мужиков — двоих, один толстый, лысый, другой молодой, с татуировкой на шее.
Следователь записывала, задавала уточняющие вопросы. Потом вышел на кухню и сказал Тамаре:
— Мы начинаем поиски. Вы пока никуда не уезжайте. Будьте на связи.
Тамара кивнула. Когда дверь за полицией закрылась, она медленно сползла по стене на пол. Даша сидела в углу, обхватив колени руками, и раскачивалась из стороны в сторону.
— Ты ненавидишь меня, — сказала она, не поднимая глаз. — Я знаю.
Тамара не ответила. Она смотрела на свои руки — натруженные, с узловатыми пальцами, с мозолями, которые не проходили годами. Эти руки пеленали Дашу, держали ее над купелью, гладили по голове, когда она болела, собирали для нее деньги в конвертики. Эти руки делали всё. И теперь они были бессильны.
— Я не ненавижу тебя, — сказала наконец Тамара. — Я ненавижу себя. За то, что научила тебя только одному — брать. Я дала тебе всё, кроме одного: я не научила тебя отвечать. Не научила любить. Не научила думать о других. Я думала, что если я буду любить за двоих, этого хватит. Не хватило.
Даша подняла глаза. В них стояли слезы, но не те, привычные, капризные. Другие. В них впервые за долгие годы Тамара увидела не обиду, а стыд.
— Мам, я не хотела, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы так вышло. Я думала, он поможет. Я думала, я справлюсь.
— Ты никогда не справлялась, — сказала Тамара устало. — Ты всегда перекладывала это на меня. А теперь из-за этого страдает Аня. И я не знаю, смогу ли я это простить. Себе. И тебе.
Ночь они провели вместе. Не спали. Сидели на диване, прижавшись друг к другу, как когда-то давно, в другой жизни. Тамара обнимала Дашу, чувствуя, как та дрожит, и не могла отогнать от себя одну мысль: «Если с Аней что-то случится, я не прощу себе, что отпустила их. Я должна была не дать ей уйти. Я должна была держать ее, не пускать. Я — мать. Это моя вина».
Звонок раздался в пять утра. Тамара подскочила, как ошпаренная. Голос следователя был усталым, но в нем слышалось что-то, отчего сердце Тамары замерло, а потом забилось с новой силой.
— Нашли, — сказал следователь. — Дом по адресу, который указала ваша дочь. Аня жива. С ней всё в порядке. Мы ее изъяли. Сейчас она в больнице на обследовании. Можете приезжать.
Тамара заплакала. Впервые за этот день она позволила себе плакать — громко, взахлеб, как ребенок. Даша обняла ее, и они сидели так, обнявшись, две женщины — мать и дочь — впервые за долгие годы чувствуя не разделяющую их пропасть, а общую боль и общую надежду.
Продолжение следует...