Тишина длилась ровно три месяца. Для Тамары это было странное, болезненное, но какое-то… освобождающее время. Она не выключала телефон, но перестала ждать звонка.
Она вдруг обнаружила, что у нее есть вечера. Свободные вечера. Сначала этот дар пугал ее — она не знала, куда себя деть. Руки механически тянулись к швабре, ноги несли в сторону супермаркета, где можно было взять подработку фасовщицей. Но она останавливала себя.
Она записалась в поликлинику. Прошла обследование. Врачи смотрели на нее с ужасом, как на ходячий медицинский феномен. Ей выписали стопку рецептов, поставили на учет по гипертонии и назначили лечение желудка. Лечение стоило денег. Денег, которые раньше уходили в черную дыру по имени Даша.
Теперь Тамара тратила их на себя. Купила нормальные продукты — мясо, овощи, фрукты. С удивлением обнаружила, что есть не только гречка и хлеб, но и вкусная еда, которая придает сил. Она даже купила себе новые сапоги. Не дорогие, но сухие. И когда она шла по осенним лужам и ноги оставались теплыми, она чувствовала почти преступное наслаждение.
Но материнское сердце — не камень. Как бы она ни убеждала себя в правоте своего молчания, каждую ночь она просыпалась в холодном поту. Ей снилась Даша маленькой. Как она впервые пошла, как сказала «мама», как тянула ручки к ней из манежа. В этих снах Тамара всегда протягивала руку в ответ, но не могла дотянуться. Словно между ними было стекло.
Она начала читать. Книги, которые откладывала годами. Достала с антресолей томик Кафки — того самого, из-за которого ушел Андрей. И вдруг поняла, о чем он писал. Об абсурде. О том, как человек проживает чужую жизнь, принимая ее за свою. Она смеялась горько, в пустоту.
— Вот ты о чем, Франц, — шептала она. — А я думала, ты просто скучный.
В конце сентября в дверь постучали. Тамара открыла и обомлела. На пороге стояла Даша. Нет, это была не та Даша, которая уезжала в Москву с нарощенными волосами и блестящими глазами. Перед ней стояла опухшая, бледная девушка с огромным, нелепо выпирающим животом. Она была одета в растянутую куртку, которую Тамара узнала — это была ее собственная куртка, которую она отдала дочери на первый курс «на первое время».
— Мам, — сказала Даша тихо. — Здравствуй.
Тамара стояла в проеме. В голове билась одна мысль: «Не пускай. Скажи нет. У тебя есть право». Но губы, тело, душа — всё жило по другим законам. Она отступила на шаг.
— Заходи.
Даша вошла, оглядела комнату. Тамара заметила, как скользнул взгляд дочери по новому покрывалу на диване, по фруктам в вазе, по новым сапогам у порога. В глазах Даши мелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся привычной капризной обидой.
— А у тебя тут… неплохо, — сказала она, тяжело опускаясь на стул. — Я думала, ты похуже живешь, раз денег не слала.
Тамара прикусила язык. У нее внутри всё кипело. Она хотела закричать: «Денег не слала?! Я два года не ела, чтобы ты гуляла! Я отдала тебе всю себя!» Но она промолчала. Сказала только:
— Рассказывай.
Даша рассказала. Путано, с всхлипами, с перекладыванием вины на всех, кроме себя. Андрей, парень, с которым она жила, оказался «не готов к ответственности». Он был на пять лет старше, работал в ночном клубе, и когда узнал о беременности, просто исчез. Общагу она потеряла из-за долгов. Друзья-однокурсники, с которыми она гуляла на деньги матери, отвернулись. Она осталась одна, беременная, без денег, без жилья. Вернулась, потому что некуда было идти.
— Я рожу, — сказала Даша, глядя в пол. — А потом выйду на работу. Я найду. Я всё исправлю, мам.
Тамара смотрела на ее живот. На этом животе когда-то спала она сама, вынашивая Дашу. Она вспомнила свой страх, свою боль, свое одиночество, когда ушел Андрей. И она сломалась. Не от жалости к Даше, а от того, что слишком хорошо знала, каково это — быть одной с ребенком.
— Оставайся, — сказала она. — Комната маленькая, но поместимся.
Начался ад, который Тамара знала, но теперь он был в квадрате. Даша была капризна, как в детстве, но теперь к капризам добавилась взрослая, циничная злость. Она не помогала по дому, потому что «ей тяжело». Она лежала на диване, смотрела сериалы и требовала то одно, то другое. То клубнику в декабре, то новую подушку для беременных, то особый крем от растяжек.
Тамара снова устроилась на подработки. Не на три, а на две — возраст и здоровье уже не те. Но она выкручивалась. Она ходила на рынок рано утром, чтобы взять овощи подешевле. Она варила Даше полезные супы, хотя сама снова перешла на хлеб и воду — денег стало катастрофически не хватать.
Она пыталась говорить с дочерью по душам. Спрашивала, почему та бросила учебу.
— Мам, это было не мое, — отмахивалась Даша. — Ты меня туда засунула. Я хотела на дизайнера, но ты сказала, что экономист — надежно.
— Я просила репетиторов по экономике! — голос Тамары дрогнул.
— А я хотела рисовать! — крикнула Даша. — Ты всегда решала за меня! Ты жила моей жизнью, а теперь хочешь, чтобы я была благодарна? За что? За общежитие? За то, что ты вечно была на работе и меня стыдили, что я «дочка уборщицы»?
Слова били наотмашь. Тамара замолчала. Она не знала, что Даше было стыдно. Она думала, что Даша гордится ею, что понимает, как много мать делает ради ее будущего. Оказывается, все эти годы Тамара была для дочери не героиней, а источником позора.
Она вышла в коридор, села на корточки и заплакала. Тихо, чтобы не услышала дочь. Она плакала не от обиды, а от осознания, что они говорят на разных языках. И что этот разговор, возможно, никогда не закончится.
Роды прошли тяжело. Даша кричала так, что Тамара, сидя в коридоре родильного отделения, поседела за одну ночь. Она держала в руках четки, которые дала ей тетя Люба перед смертью, и шептала: «Господи, только чтобы живая. Только чтобы живая».
Родилась девочка. Маленькая, сморщенная, с черными волосиками. Ее назвали Аней. Когда Тамара впервые взяла внучку на руки, что-то перевернулось в ее душе. Этот крошечный комочек пах тем самым, детским, молочным запахом, который она забыла за годы. Запахом начала. Запахом надежды.
Даша же не испытала материнского восторга. Она лежала в палате, отвернувшись к стене.
— Я не хочу кормить грудью, — заявила она, когда Тамара принесла Аню. — Это портит форму. Купи смесь.
— Даша, грудное молоко — это самое…
— Мам, не начинай. Я сказала — смесь.
Тамара стала бабушкой. В свои пятьдесят два года она снова встала на те же грабли, но теперь у нее были силы только на то, чтобы просто идти. Она ухаживала за Аней, как за своей второй дочерью. Но теперь она делала это с открытыми глазами.
Она видела, как Даша относится к ребенку. Без тепла. Как к обузе. Даша могла не подойти к плачущей Ане, потому что «досматривала серию». Могла накричать на младенца, который мешал ей спать. Тамара забирала Аню к себе на диван, укачивала, шептала сказки, которые когда-то шептала Даше.
Однажды ночью Тамара проснулась от того, что в комнате было тихо. Слишком тихо. Она подошла к кроватке Ани — та спала, раскинув ручки. А на диване, где должна была спать Даша, было пусто. Тамара заглянула на кухню. Даша сидела на подоконнике с открытым окном и курила. В комнате, где спал новорожденный ребенок, тянуло холодом.
— Ты что делаешь?! — зашипела Тамара, захлопывая окно. — Там же Аня!
— Аня спит, — безразлично ответила Даша. — Мам, отстань. Я задыхаюсь в этой клетке. Я не могу так. Это не моя жизнь.
— А чья же? — спросила Тамара, чувствуя, как в груди нарастает знакомая боль. — Моя? Ты забрала мою жизнь двадцать лет назад. Я отдала её тебе. А ты… ты просто выбросила её в окно.
Даша посмотрела на мать. В её глазах не было раскаяния. Была усталость и глухая, животная злоба затравленного зверька, который не понимает, почему его посадили в клетку.
— Я не просила меня рожать, — сказала она.
Это было не просто жестоко. Это было смертельно. Тамара почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Она схватилась за стену, медленно сползла на пол. Давление скакнуло мгновенно, перед глазами заплясали черные мушки.
Даша испугалась. Испугалась по-настоящему, впервые за долгое время. Она бросилась к матери, закричала, вызвала скорую. Тамару увезли в больницу с гипертоническим кризом.
Продолжение следует...