Бумага лежала на столе. Обычный лист, казённый шрифт, синяя печать. Нотариус читал вслух — ровно, без выражения, как
читают то, что читали тысячу раз. А я сидела и слышала только одно слово из каждых десяти.
Потому что за день до этого сестра Алла сказала мне, глядя в глаза: «Бабушка всё оставила мне. Тебе там ничего нет.
Так она решила».
Сказала — и я поверила. Взяла пальто, вышла, доехала до дома, легла и лежала до утра с ощущением, что меня просто
вычеркнули. Из семьи, из жизни, из бабушкиной любви — вычеркнули аккуратно, одной фразой, без объяснений.
Но утром позвонил нотариус. И попросил приехать обеих.
Алла сидела слева от меня. Я слышала, как она дышит — ровно, уверенно. Она была готова к этому визиту. Приехала
первой, уже сидела в коридоре, когда я вошла. Посмотрела на меня с лёгким удивлением — зачем, мол, пришла.
— ...квартира по адресу Садовая, дом семь, делится в равных долях между внучками — Аллой Петровной Сомовой и Ириной
Петровной Сомовой, — читал нотариус. — Каждой — по одной второй доли.
Тишина.
Я медленно повернула голову.
Алла смотрела в стол. Уши у неё стали красными.
— Подождите, — сказала она наконец. — Здесь ошибка.
— Ошибки нет, — нотариус снял очки. — Завещание составлено три месяца назад, заверено надлежащим образом. Воля
завещателя — равные доли.
— Но бабушка говорила мне...
— Что именно говорила вам бабушка — это не является юридическим документом, — сказал он спокойно. — Документ перед
вами.
Алла наконец подняла глаза. Посмотрела на меня.
Я думала, что почувствую торжество. Или злость. Или хотя бы удовлетворение. Но внутри было только тихое, усталое
недоумение. Зачем? Зачем она это сделала? Мы же сёстры. Мы же выросли в одной комнате, делили одну кровать, одни
тапочки, одни карманные деньги на двоих.
Зачем она сказала, что мне ничего нет?
До бабушкиной квартиры — двушка на Садовой, третий этаж, высокие потолки — было минут двадцать на метро. Я ездила туда
каждую неделю последние три года, пока бабушка болела. Возила продукты, меняла постельное, сидела с ней по вечерам,
читала вслух — она любила, когда читают вслух. Алла приезжала на праздники. Иногда.
Это не упрёк. Просто факт.
После нотариуса мы вышли на улицу вместе. Молча спустились по ступенькам. Апрельское солнце било прямо в глаза —
неожиданно яркое, почти летнее.
— Аль, — сказала я.
Она остановилась. Не обернулась.
— Зачем ты сказала?
Долгая пауза. Мимо прошла женщина с собакой. Проехал велосипедист.
— Думала — так оно и есть, — произнесла Алла наконец. Тихо. Без интонации.
— Ты не читала завещание.
— Мама сказала, что бабушка хотела оставить всё мне. Что ты получишь своё через маму потом.
Мама. Вот как.
Я почувствовала, как что-то внутри перестраивается — как перестраиваются декорации между актами, тихо и быстро.
— Мама тебе так сказала.
— Да.
— И ты поверила. И пересказала мне.
Алла наконец обернулась. В её глазах было что-то, чего я давно не видела — растерянность. Настоящая, детская, без
прикрытия.
— Ира, я не знала. Я думала — правда.
Мама. Наша мама Галина Ивановна, шестьдесят один год, пенсия, любимица соседей и мастер аккуратных фраз. «Бабушка
хотела так» — и два слова поставили нас с Аллой друг против друга за сутки до вскрытия завещания.
Зачем?
Ответ я нашла вечером — когда позвонила маме и просто спросила напрямую. Мама долго молчала. Потом сказала:
— Я думала, вы договоритесь сами. Что Алла уступит тебе больше, раз ты ухаживала.
— Мама, это не твоё решение.
— Я просто хотела как лучше.
— Ты поссорила нас с сестрой за день до завещания.
— Ну не поссорила же в итоге...
— В итоге — нет. Но ты не знала, чем кончится.
Мама замолчала. Я слышала, как она дышит в трубку — обиженно, как умеют только матери.
— Ты всегда так, — сказала она наконец. — Всё в чёрный цвет.
Я не стала спорить. Просто попрощалась и положила трубку.
Алла позвонила сама — поздно вечером, я уже почти спала.
— Ир, — сказала она. — Я хочу поговорить. По-настоящему. Без мамы.
— Приезжай, — сказала я.
Она приехала с тортом — смешным, с розочками, как будто мы снова дети и помирились после ссоры из-за куклы. Я
поставила чайник. Мы сели на кухне.
— Расскажи про бабушку, — попросила Алла. — Как она последние месяцы.
И я рассказала. Про то, как она просила читать Пастернака, хотя раньше никогда не любила стихи. Про то, как в феврале
вдруг попросила гречку с молоком — «как в детстве». Про то, как иногда путала меня с мамой, а иногда смотрела так
ясно, что казалось — она знает что-то такое, чего мы не знаем.
Алла слушала и плакала. Тихо, без всхлипов — просто слёзы текли, и она их не вытирала.
— Я не успела, — сказала она.
— Знаю.
— Я думала — ещё успею. Что она не так быстро.
— Мы все так думаем.
За окном стемнело окончательно. Торт оказался вкусным — с вишней внутри, бабушка такой любила. Мы обе заметили это
одновременно и переглянулись.
— Случайно, — сказала Алла про торт.
— Или нет, — сказала я.
Квартиру мы решили не делить физически — продавать тоже не стали. Договорились сдавать, доход пополам. Раз в год —
вместе туда приезжать, просто так, побыть.
Мама ещё два раза пробовала вмешаться — предлагала «варианты», звонила поочерёдно то мне, то Алле. Мы договорились: на
эту тему с ней не разговаривать. Не из злобы. Просто некоторые вещи лучше решать без посредников, даже самых близких.
Особенно самых близких.
Бабушкина герань — большой куст, ей было лет двадцать — переехала ко мне. Стоит на подоконнике, цветёт раз в год, в
марте. В этом марте расцвела на три дня раньше обычного.
Алла написала: «Видела фото. Как будто здоровается».
Я ответила: «Да. Как будто».
Теги: завещание, наследство сёстры, бабушкина квартира, мать поссорила детей, семейная интрига, равные доли,
наследство конфликт, сёстры и наследство, семейная драма, примирение