Цветы стояли в прихожей.
Белые розы, штук двадцать, в крафтовой бумаге. Красивые. Я даже подумал — дорогие. Такие в Пятёрочке не берут.
— От кого? — спросил я, когда снимал пальто.
— От отдела, — сказала Дарья, не оборачиваясь. — Девочки скинулись. Приятно, правда?
Я кивнул.
Дарье исполнялось тридцать восемь. Мы отмечали дома, без гостей — она так хотела. Я приготовил жаркое, купил торт, поставил вино. Всё как обычно. Всё спокойно.
Вечером она смеялась. Мы смотрели какое-то кино. Она положила голову мне на плечо.
Я смотрел на экран и думал о цветах.
Не потому что подозревал. Я просто хотел написать её коллегам — поблагодарить. Дарья работала в том отделе уже шесть лет. Я знал имя её руководителя, знал секретаря Лену. Казалось — нормальная вещь.
Но тогда я ещё не знал, что нормальной она не была.
Дарья уснула около двенадцати. Я лежал рядом и смотрел в потолок. Розы стояли в прихожей — я видел их отсюда, через коридор. В темноте они казались серыми.
* * *
На следующий день я позвонил из офиса.
Нашёл номер в телефоне — Дарья когда-то давала, по какому-то делу. Трубку взяла Лена.
— Лена, добрый день. Это Роман, муж Дарьи. Хотел поблагодарить за вчерашнее. За цветы — очень приятно получилось.
Пауза.
Короткая. Секунды три. Но я её почувствовал.
— Какие цветы? — спросила Лена осторожно. — Мы... нет, мы ничего не заказывали. У нас не было такой инициативы. Может, другой отдел?
— Может, — сказал я. — Извините, что отвлёк.
Повесил трубку.
Сидел за столом. За окном был декабрь — серый, без снега. По Ленинградке шли машины. Кто-то в соседнем кабинете смеялся над чем-то.
Я смотрел на телефон.
Можно было решить, что перепутали. Что Дарья сама не знает, кто прислал — просто сказала первое что пришло в голову. Люди так делают. Говорят то, что звучит спокойно, а потом разбираются.
Я так и решил.
До вечера.
* * *
Дарья пришла около семи.
Я был на кухне. Варил гречку, слушал радио — там что-то бубнили про погоду. Услышал, как она снимает сапоги в прихожей. Как открывает шкаф. Как достаёт вешалку.
— Привет, — крикнула она.
— Привет.
Она зашла в кухню, поцеловала меня в щёку — быстро, по привычке — и достала из холодильника воду.
— Как день? — спросила.
— Нормально.
Я думал: скажу сейчас. Спрошу просто — кто прислал цветы? И всё. Может, она объяснит. Может, правда перепутала отделы. Может, действительно кто-то другой.
— Тебе не звонил никто сегодня? — спросил я.
— Нет. А что?
— Просто так.
Она пожала плечами. Взяла телефон и ушла в комнату. Я слышал, как она там что-то печатает — быстро, без остановки.
Потом телефон у неё зазвонил.
Я стоял у плиты. Гречка булькала. Я убавил огонь.
— Да, — сказала она тихо. — Да, он дома.
Пауза.
— Всё нормально. Я сказала — от коллег. Он поверил.
Ещё пауза.
— Не звони сюда больше. Хорошо? Я сама.
Я стоял и держал ложку. Деревянную, старую — мы её купили ещё в первую квартиру, на Профсоюзной. Дарья тогда смеялась: зачем деревянная, купи нормальную. Я сказал: мне нравится.
Ложка была в руке. Я её не отпускал.
Из комнаты — тишина. Потом шаги. Дарья появилась в дверях.
— Ужин готов? — спросила она.
Я обернулся.
Она смотрела на меня обычно. Никакого напряжения. Никакого — я только что разговаривала с тем, кто тебе не должен был звонить.
Просто: ужин готов?
Я подумал: может, я не то понял. Может, это другой разговор, про другое. Люди иногда говорят странно. Фразы звучат не так как есть на самом деле.
Но я знал, что понял правильно.
— Почти, — сказал я. — Садись.
Мы ели молча. Она листала телефон. Я смотрел в тарелку. Радио всё ещё что-то говорило про погоду. Обещали снег на выходных.
Я думал: она сидит передо мной. Мы ужинаем. Я только что слышал этот разговор. И она не знает, что слышал.
Может, это и была самая странная минута за всё.
Не когда узнаёшь. А когда сидишь рядом с человеком, который не знает что ты знаешь — и смотришь на него совсем другими глазами.
Я мог спросить тогда. Должен был, наверное. Но я не спросил.
Убрал тарелки. Сказал, что устал. Лёг раньше её.
* * *
Я спросил на следующее утро.
Дарья ещё не проснулась — лежала, смотрела в потолок. За окном было темно. Шесть утра. Декабрь.
Из подъезда тянуло холодом — кто-то внизу не закрыл дверь. Обычный запах старого дома: бетон, чужая еда, батарея.
В батарее что-то тихо гудело. Всегда гудело. Я привык и перестал слышать. Сейчас слышал.
Я смотрел на её профиль. На волосы, рассыпанные по подушке. Мы спали в этой квартире восемь лет. Восемь лет я знал как она спит, как просыпается, как тянется к телефону раньше чем откроет глаза.
Я думал: вот оно. Сейчас — или никогда.
— Дарья.
Она повернула голову.
— Кто прислал цветы?
Тишина.
Не та тишина, когда человек думает. Та, когда понимает, что попался.
— Я же сказала. Девочки с работы.
— Я позвонил в отдел. Лена сказала — они ничего не заказывали.
Дарья молчала. Смотрела на меня. Я видел, как она что-то решает — прямо сейчас, за эти несколько секунд.
— Это Артём, — сказала она наконец. Ровно. Без слёз.
Одно слово.
Имя.
Я не знал никакого Артёма.
— Давно? — спросил я.
— Полгода.
— Ты его любишь?
Она не ответила сразу. Это был ответ.
— Уходи, — сказал я. — Сегодня.
— Роман...
— Сегодня.
Я встал. Оделся. Вышел на кухню. Поставил чайник — просто чтобы что-то делать руками. Чайник закипел. Я его выключил и не налил.
Из спальни — тихо. Потом — шаги. Потом — звук шкафа.
Она собирала вещи молча. Я стоял у окна. Внизу был двор. Пусто. Фонарь мигнул и погас.
* * *
Дарья ушла около восьми.
Я не провожал. Слышал, как закрылась дверь. Тихо. Она всегда закрывала тихо.
Я сел на кухне.
На столе стоял её стакан. Она не допила воду — оставила с вечера. Я смотрел на этот стакан долго. Потом встал, вылил воду и поставил стакан в шкаф.
Белые розы всё ещё стояли в прихожей.
Я взял их, завернул в ту же крафтовую бумагу и вынес на лестничную клетку. Поставил у мусоропровода. Кто-нибудь возьмёт или нет — мне было всё равно.
Вернулся. Закрыл дверь.
Квартира была моя. Восемь лет — наша. Теперь — моя.
Я не знал что с этим делать.
Сел обратно на кухню. За окном начинало светать. Обещанный снег так и не пошёл.
Я думал — будет больно. Наверное, будет. Потом.
Сейчас было только тихо.
И этот стакан, которого уже не было на столе. И розы в крафтовой бумаге у мусоропровода. И имя — Артём — которое я теперь буду помнить всегда, хотя никогда не видел этого человека.
И теперь я один. Совсем.
---
Он поступил правильно — или надо было не спрашивать?