Часть 4
— А у меня, — Сергей сделал паузу, глядя в стакан, — у меня две жены. И обе законные.
Андрей с Иваном переглянулись, но перебивать не стали. Знали: если степной начал говорить — значит, накипело.
— Вы ж знаете, я с северов уехал, — продолжил он. — Работал там, возил большого начальника. Гоняли по Северу, по Северо-Западу — там, где дороги только на карте ровные, а по факту — одна грязь да колея. А потом вернулся в степи Оренбуржья. С первой женой мы разошлись. И вот там, мужики, такая история вышла, что до сих пор, как вспомню, мороз по коже.
Он помолчал, налил себе водки, выпил не спеша.
— У меня там друг остался, еще со флота. Мы с ним вместе служили, потом жизнь развела, но связь не теряли. И так вышло, что обзавелись мы с ним семьями почти в одно время. Жены наши на сносях были, мы как то встретились. Его жена — женщина с характером, с северным прицелом. И были у нее, скажем так, способности. К рукам, к судьбе. Хиромантия, или как это назвать.
Он отодвинул пустой стакан, поставил локти на стол.
— Встретились они как-то, разговорились. И та, другова жена, говорит моей: «Дай руку, погадаю». Моя женщина простая, без этих штучек, но дала. Та посмотрела, помолчала и говорит: «Слушай, второго не рожай. Разобьется муж твой у тебя на машине. А куда тебе двое детей? Все равно без него останешься». И потом добавила: «Только мужу ничего не говори. Не надо ему знать. Чтобы программирования не было на смерть».
— И что? — тихо спросил Иван.
— А то, — Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Моя жена приехала домой и всё мне выложила. Всё как есть. Сразу. Видно, не удержалась. Ревела, слезы в три ручья, тряслась вся. И с того дня началось...
Он замолчал, потер лицо ладонью, будто до сих пор чувствовал ту тяжесть.
— Пять лет, мужики. Пять лет это длилось. Сотовых тогда не было, только стационарные телефоны. Я в каждом городе, куда ни приеду, первым делом искал телефон-автомат. Звонил жене: «Я приехал, всё нормально». Она там, дома, не спала, ждала звонка. И я звонил. Каждый раз. Каждый город. Иначе она начинала психовать — звонила диспетчерам, в гараж, поднимала на уши всех. А я ездил и думал. Всё время думал. Не о работе, не о начальнике — о том, что сейчас на трассе что-то пойдет не так. Это была не жизнь, не работа — мученье сплошное. И так пять лет.
— А друг тот, с флота? — спросил Андрей. — Муж той гадалки?
— А с ним мы после того случая перестали общаться, — ответил Сергей. — Семьями не встречались. Жена моя на ту гадалку обиделась, я тоже. Думали, накаркала. Злость была. А вышло иначе.
Он отодвинул стакан, сел поудобнее, закинул руку на спинку стула.
— Лето было. Я в отпуск собрался. Жена вторым беременна — живот уже большой, со дня на день ждали. И тут начальник мой, тот, которого я возил, купил себе новый внедорожник. Крутой, японский, только с салона. Говорит: «Надо обкатать, поедем». Я с ним, с пацанами-телохранителями. Сели вчетвером в эту машину и помчали. Дорога там знаете какая — то лес, то поле, то грунтовка разбитая. Начальник за руль сел — любил сам погонять.
— И что? — выдохнул Иван.
— А то, — Сергей посмотрел на обоих. — Если бы не эти пять лет ожидания, если бы я не привык думать о смерти каждый день, каждую поездку, я бы точно разбился. Потому что водитель был не я. Но когда машину повело, когда она пошла юзом на той глине — я успел. Схватил руль, вывернул, удержал. Или не я, а уже рефлекс сработал. Не знаю.
Он замолчал, будто снова переживал тот миг.
— Внедорожник превратился в груду металла. Нас выбросило, приложило, но живы. Скорая приехала, гаишники — бывалые мужики, видали всякое. Стоят, смотрят на эту груду и охренели. Говорят: «Как так? Такая авария — и все живы?» Мы четверо — живые, здоровые. Только синяки да испуг. А машина — хлам, даже каркаса не осталось.
— И гадалка? — тихо спросил Андрей.
— Права оказалась, — кивнул Сергей. — Но не в том смысле, что разобьюсь. А в том, что мог разбиться, но не разбился. Потому что пять лет я об этом думал. Думал — и берег себя. И всех, кто со мной. А она, жена моя, после той аварии долго ходила сама не своя. Родила второго, но жить вместе не смогли. Расстались. Гадалка-то права была — только по-своему. Не в том, что разобьюсь, а в том, что не выдержит этого. Пять лет страха, звонков, ожидания — они нас сломали. Мы друг друга измучили. Вот из-за этого и развелись. Не из-за измены, не из-за того, что не сошлись характерами — а из-за того самого предсказания, которое она мне выложила, не удержавшись. Оно между нами стеной встало.
Он помолчал, потом налил себе коньяку, поднял.
— А ту, гадалку, жену друга моего, мы потом разыскали. Я приехал, поклонился. Спасибо сказал. Она заплакала. Говорит: «Я же просила не рассказывать. А она рассказала. И пять лет ты мучился. Но жив остался. Значит, так надо было». Сейчас мы с ними общаемся, созваниваемся. Дружба через всё прошла. А бывшая жена замуж вышла. Тоже всё хорошо.
— А вторая жена? — спросил Иван.
— А вторая — это уже после, — усмехнулся Сергей. — Встретил, когда в Оренбуржье осел. Простая женщина, без гадалок, без фокусов. С ней тихо, спокойно. И всё по закону. Живем, детей растим. Так что у меня теперь две законные жены. Одна бывшая, одна нынешняя. Но обе в ЗАГСе записаны, обе матери моих детей. И с обеими, выходит, по закону.
Замолчали. Озеро плескалось в темноте, монотонно и успокаивающе. Где-то далеко на противоположном берегу залаяла собака — и снова тишина. В домике догорала печь, и от нее тянуло теплом и легким дымком.
— Судьба, — сказал наконец Андрей, покачав головой.
— Судьба, — согласился Сергей. — Только мы сами ее своими руками делаем. Или не делаем — кто как.
Иван молча поднял стакан. За ним подняли и двое других. Чокнулись молча, каждый о своем, и выпили.
Посидели еще немного. Сергей смотрел на огонь в печи, Андрей крутил в руках опустевшую кружку, Иван глядел в окно на черную воду.
— Ладно, — сказал наконец Сергей, поднимаясь. — Завтра на зорьку. Спать пора.
Но никто не торопился. Каждый думал о своем, и в этой тишине чувствовалось что-то правильное, давнее, как сам этот домик на озере. Тишина была не пустой — она была полной. Полной прожитых лет, прощенных обид и той самой жизни, которая, как этот сентябрьский вечер, была и тяжелой, и прекрасной одновременно.
(продолжение следует)