*Я была там. И я помню каждый час*
-----
Когда я говорю людям, что помню ту зиму — они смотрят по-разному. Молодые смотрят вежливо и немного снисходительно: ну да, морозы, бывает. Те, кто постарше — замолкают. Иногда кивают медленно, как будто я произнесла что-то, что не надо объяснять. Иногда сами начинают говорить — перебивают меня, дополняют, и мы оба говорим одновременно, потому что воспоминания одинаковые.
Фраза «холоднее, чем в семьдесят восьмом, не бывает» — она не просто так живёт в языке уже почти полвека. Это не поговорка. Это — правда.
Мне было двадцать три года. Я жила в Москве, в Черёмушках, в панельной пятиэтажке, которую строили торопливо и без особых претензий на вечность. Комната в коммуналке — моя, плюс соседи Зинаида Фёдоровна и её сын Гена. Работала лаборанткой в НИИ, получала сто десять рублей, мечтала о собственной квартире и кооперативе. Обычная советская жизнь, обычная молодость.
Декабрь того года был странным с самого начала. Снега не было — вот что все помнят. Декабрь без снега в Москве — уже само по себе неладно. Земля чёрная, голые деревья, небо серое и низкое. Холодно — градусов пятнадцать, семнадцать мороза — но по-сухому, без метелей. Мы ходили на работу, готовились к Новому году, покупали продукты в очередях, доставали мандарины — всё как всегда.
А потом — в одну ночь — пришло.
-----
## Часть первая: Как это начиналось
Двадцать восьмого декабря я пришла с работы поздно — задержалась, помогала Людочке Смирновой оформлять какой-то срочный отчёт. На улице было около минус двадцати, что для конца декабря вполне нормально. Я шла от метро, подняла воротник, засунула руки в карманы. Обычный вечер.
Дома Зинаида Фёдоровна сказала: «Говорят, морозы будут». Я ответила что-то вроде: «Ну и пусть». Поужинала, посмотрела телевизор — шёл какой-то фильм, не помню какой — и легла спать.
Утром двадцать девятого проснулась от странного ощущения. Потом поняла — холодно. В комнате. Я сплю под двумя одеялами обычно, этого хватает. Но в это утро холод чувствовался даже под одеялами. Встала, подошла к окну.
Термометр за стеклом показывал тридцать один градус мороза.
Я смотрела на него секунды три, потом посмотрела ещё раз — вдруг показалось. Нет. Тридцать один.
— Зинаида Фёдоровна! — крикнула я.
Она вышла из своей комнаты в халате, со стаканом чая. Тоже посмотрела на термометр. Сказала только: «Вот тебе и морозы».
На работу я в тот день поехала — надо было. В автобусе было набито людьми, как всегда в мороз: все хотят быстрее нагреться. Стёкла заиндевели изнутри, я протёрла кружок рукавом — снаружи было белое, туманное. Мороз давал пар — любой выдох, любая труба, любое движение дымилось. Город тонул в белых испарениях.
На работе только и говорили: слышали? Холоднее будет. По радио говорили — будет ещё холоднее.
Никто не понимал тогда — насколько.
-----
## Часть вторая: Тридцатое декабря
К вечеру тридцатого я поняла, что происходит что-то другое. Не просто мороз — другое.
Стоя у остановки, ждала автобуса. Автобус не шёл. Я стояла минут двадцать — пальцы в варежках перестали чувствоваться, несмотря на то что варежки были хорошие, шерстяные. Лицо горело. Не от тепла — от холода. Тот особый ожог мороза, когда кожа сначала горит, потом немеет.
Наконец подошёл автобус — переполненный, все молчали, никто не разговаривал. Мороз — он как-то убирает разговоры. Люди сидят, смотрят в заиндевевшие окна, каждый думает о своём. Выходить не хотел никто.
Дома — включила радио. Диктор говорил спокойно, как говорили все советские дикторы, ровным голосом: «По данным Гидрометцентра, в ближайшие дни ожидается усиление морозов на территории европейской части РСФСР. Синоптики предупреждают…»
Синоптики предупреждали. Мы слушали. Но слова «ультраполярное вторжение» не говорили тогда по радио — это слово появилось позже, когда учёные уже разбирали случившееся. Тогда говорили просто: сильные морозы. Воздержитесь от долгого пребывания на улице. Следите за состоянием детей.
Я позвонила маме — она жила в Коломне, в ста с небольшим километрах от Москвы.
— Как у вас? — спросила я.
— Минус тридцать шесть, — сказала мама. — Галина Ивановна сегодня за хлебом пошла — отморозила нос. Так что ты сиди дома.
Минус тридцать шесть в Коломне. В Москве — ещё немного теплее. Пока.
-----
## Часть третья: Ночь на тридцать первое
Тридцать первого декабря я проснулась в пять утра от грохота.
Это был не взрыв — это лопнула батарея в коридоре. Я вышла — там уже стояла Зинаида Фёдоровна с полотенцем в руках, пыталась что-то делать. Из трубы шёл пар, горячая вода хлестала на пол и мгновенно начинала остывать — буквально за минуты превращалась в лужи, которые подёрнулись ледяной коркой.
— Гена! — крикнула Зинаида Фёдоровна. Гена выбежал в трусах и майке, увидел, сказал нехорошее слово и помчался в ЖЭК звонить.
Мы стояли и смотрели, как наш коридор превращается в каток.
За три часа до Нового года.
К ЖЭКу в то утро было не дозвониться — трубки были заняты постоянно. По всей Москве лопались трубы. Аварийные бригады разрывались — они не успевали физически. Гена в конце концов добежал до ЖЭКа пешком — благо, недалеко. Вернулся и сказал: «Сказали, приедут. Не знают когда».
Температура за окном — я смотрела в термометр несколько раз в то утро, каждый раз не веря своим глазам. Минус тридцать семь. Потом тридцать восемь. К полудню — в моём термометре стрелка дошла до самого края шкалы и остановилась. Шкала заканчивалась на минус сорока.
Что было дальше — термометр уже не показывал.
-----
## Часть четвёртая: Что происходило в городе
Я расскажу про свой двор, свою улицу, свой район — а потом про то, что узнала от других. Потому что у каждого, кто пережил ту зиму, была своя история. И все они — об одном.
Во дворе нашего дома — обычный московский двор, деревья, скамейки, детская площадка с горкой — в то утро творилось что-то невозможное. Из подвала валил пар — там тоже что-то лопнуло. Мокрый асфальт вокруг люков замёрз и поднялся буграми, как будто земля дышала и застыла на выдохе. Несколько деревьев стояли в ледяном панцире — ночью вырвало трубу где-то под землёй, и вода залила их у корней, и всё это схватилось льдом.
На улице — почти никого. Изредка проходил кто-нибудь, закутанный до глаз, быстро, наклонив голову. Автобусы не ходили. Нет, не то что задерживались — они попросту не выходили на маршруты. Солярка в баках загустевала, гидравлика отказывала. Металл становился хрупким, как стекло — инженеры потом объясняли, что при минус сорока сталь обычных марок меняет свойства, становится ломкой. Это называется хладноломкость. Красивое слово для страшного явления.
Я знала женщину, Аллу Петровну, которая работала кондуктором на троллейбусном маршруте. Она потом рассказывала: в то утро они вышли из парка, проехали одну остановку и встали. Троллейбус просто заглох — что-то замёрзло, что-то сломалось. Водитель вышел посмотреть. Пальто на нём стало твёрдым за минуту, как жестяное. Пассажиров было немного — человек восемь, — они сидели и ждали. Потом поняли, что ждать нечего, и пошли пешком. «Я шла и думала только одно, — говорила Алла Петровна, — дойти. Просто дойти».
На железной дороге — там своё. Рельсы при резком охлаждении «стреляют» — так это называется у железнодорожников. Металл сжимается, и если перепад слишком резкий — рельс ломается. В те дни это случалось по всему Подмосковью. Поезда задерживались на часы. Люди, ехавшие из Ленинграда в Москву и обратно, прибывали с опозданием на четыре-пять часов. Некоторые составы вставали в полях. Люди сидели в вагонах и ждали — в целом вагоны держали тепло, это было не страшно, но страшно было выходить в тамбур.
-----
## Часть пятая: Новогодняя ночь
Новый год мы встречали всем коммунальным хозяйством — Зинаида Фёдоровна, Гена, я, и ещё пришёл Генин друг Витька с Ленинского проспекта, который не смог добраться до своих, потому что автобусы стояли. Стол поставили на кухне — там было теплее.
К тому времени нашу батарею уже починили — пришёл аварийщик, немолодой мужик в ватнике поверх другого ватника, с синим от холода лицом. Он паял что-то в коридоре, кряхтел, ругался вполголоса. Мы поили его горячим чаем через каждые двадцать минут. Он уходил в шесть вечера, батарея работала, коридор оттаял. Мы были счастливы.
Стол у нас был скромный — но Новый год всё-таки. Оливье, холодец, шпроты, хлеб. Бутылка шампанского — она простояла весь декабрь на балконе, и когда я принесла её в тепло, она оказалась промёрзшей насквозь, пробка примёрзла намертво. Мы её оттаивали в тазике с тёплой водой минут сорок.
По телевизору что-то шло — я плохо помню что. Речь Брежнева, наверное, — была традиция. Потом — «Голубой огонёк». Но в некоторых районах телевизоры не работали вовсе — электростанции не справлялись, подстанции горели одна за другой. В домах, где перегружали электросеть «козлами» — самодельными обогревателями из нагревательного элемента и кирпича, — вышибало пробки. Целые кварталы сидели без света.
В полночь мы вышли на балкон — выпить шампанского под бой курантов. Вышли на секунду — буквально на секунду. Выдох превращался в облако, которое сразу же падало вниз — воздух был так плотен от мороза, что пар не поднимался, а оседал. Витька держал бокал — шампанское замёрзло в нём за тридцать секунд. Не вино льдом, а именно шампанское — пузырьки перестали идти, и оно превратилось в что-то похожее на мягкое мороженое.
Мы вернулись в комнату и смеялись над этим. Потому что что ещё делать — смеяться.
За окном было мертвенно тихо. Ни фейерверков — какие фейерверки при минус сорока, ноги бы не отморозить. Ни криков «Ура!» из других окон. Тишина, которую давал мороз, — она особенная. Не пустота, а именно тишина — плотная, как вата, как будто весь звук заморожен вместе со всем остальным.
Мы подняли бокалы. Зинаида Фёдоровна сказала: «Ну, дай бог, чтобы потеплело».
Это был наш главный тост той ночью.
-----
## Часть шестая: Что рассказывали другие
У каждого, кто пережил тот декабрь, своя история. Я слышала их много — и тогда, и потом, на протяжении многих лет. Вот несколько.
**История про колбасу**
Это рассказывала историк Наталья Самовер — потом это растиражировали газеты, но я слышала похожее от нескольких человек. По советской традиции, продукты, которые хранятся замороженными — мясо, колбаса — люди клали за окно. Балкон или форточка — натуральная морозилка, удобно и бесплатно. Зимой так делали все.
В ту зиму вышла проблема: колбасу, которую положили за окно «подморозить», невозможно было резать. Она замёрзла не просто твёрдо — она замёрзла как камень, как железо. Ножи не брали. Один мужчина из Подмосковья — сосед рассказывал, со смехом уже, потом — пилил новогоднюю колбасу бензопилой. Это не анекдот. Бензопила нашлась в сарае, пила взялась, колбасу напилили кружочками — правда, довольно крупными — и оттаивали в духовке.
**История про молоко**
Молоко в то время развозили по магазинам в стеклянных бутылках. Грузовики ехали, и молоко в бутылках замерзало. Когда замерзает молоко в стеклянной бутылке — оно расширяется, и бутылка лопается. Или пробка вылетает вверх — белый столбик замёрзшего молока, торчащий из горлышка. На складах в те дни шёл целый парад взрывающихся бутылок. Хлеб везли завёрнутым в одеяла — и всё равно он приходил замёрзшим, его приходилось оттаивать над паром.
**История про студентов**
Мне рассказывала подруга Галя, которая тогда жила в студенческом общежитии на Профсоюзной. В их корпусе лопнула труба отопления — не в квартире, а в подвале. Тепло пропало сразу, везде. За несколько часов в комнатах стало минус пять — это внутри, при закрытых окнах. Студенты собрались в одной большой комнате, принесли матрасы и одеяла, жались друг к другу. Кто-то принёс электрический чайник — он работал, пока не вышибло пробки. Потом варили кипяток на газовой плитке в коридоре. Сидели так почти сутки, пока не починили.
«Нам было весело, честно, — говорила Галя. — Мы были молодые. Пели песни, рассказывали истории. Страшно не было. Просто холодно и интересно».
Это тоже правда про ту зиму — было и это. Молодость не даёт бояться так, как надо бояться.
**История про поезд**
Это уже не подруга — это муж подруги, Сергей Николаевич, который тогда был молодым инженером и ехал из командировки из Свердловска в Москву. Поезд встал в поле — что-то с рельсами, то самое хладноломкость. Стояли четыре часа. В вагоне — тепло, но люди нервничали. Проводница носила чай и говорила: «Скоро тронемся». Через четыре часа тронулись. Сергей Николаевич в Москву приехал ночью первого января, добрался домой к двум ночи. Жена встретила его с подогретым оливье и сказала: «С Новым годом». Он говорит — это было самое вкусное оливье в его жизни.
-----
## Часть седьмая: Цифры, которые до сих пор не верятся
Я не учёный. Но я много читала про ту зиму потом — когда появились книги, статьи, когда интернет дал возможность найти метеорологические архивы. И всякий раз, когда я читаю эти цифры, мне не верится — хотя я сама была там и чувствовала это на собственной коже.
В Москве в ночь на тридцать первое декабря температура упала до минус тридцати семи — тридцати восьми градусов. Это официальные данные метеостанций. На метеостанции на ВДНХ — минус тридцать семь с половиной. В Подмосковье, в низинах, доходило до минус сорока пяти.
В Ленинграде тридцатого декабря — минус тридцать четыре и семь. Это абсолютный рекорд для города за всю историю регулярных наблюдений. А наблюдения в Петербурге ведутся с тысяча семьсот двадцать второго года. То есть за двести пятьдесят шесть лет такого мороза в Ленинграде не было.
В Казани — минус сорок восемь.
На Среднем Урале — ниже минус пятидесяти.
В республике Коми, в северных районах — минус пятьдесят — пятьдесят пять.
И главная цифра. Деревня Усть-Щугер, на востоке Коми. Маленький посёлок, метеостанция. Тридцать первого декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года здесь зафиксировали минус пятьдесят восемь и одну десятую градуса по Цельсию.
Это абсолютный рекорд для всей Европы. Самая низкая температура, когда-либо измеренная на европейском континенте. Она стоит до сих пор.
Метеорологи назвали это явление «ультраполярным вторжением». С Карского моря сошёл мощнейший арктический антициклон — такой, что блокировал все тёплые воздушные массы с запада. Температура в Москве за трое суток упала на двадцать — двадцать пять градусов. Это катастрофический темп. Инфраструктура не успела подготовиться — она вообще не была рассчитана на такое. Трубы, рельсы, подстанции, автобусы — всё это проектировалось для морозов до минус тридцати пяти, максимум сорока. Дальше — terra incognita.
-----
## Часть восьмая: Белоярская АЭС
Об этом говорили мало — точнее, не говорили вообще. Советская привычка: если что-то случилось на серьёзном объекте — молчим. Я узнала об этом уже значительно позже, когда стали открываться архивы.
В ночь на тридцать первое декабря на Белоярской атомной электростанции — она находится в Свердловской области, на Урале — произошла авария. Из-за резкого перепада температур обрушилась часть кровли реакторного зала второго энергоблока. Кровля рухнула, и это вызвало пожар.
Персонал станции работал той ночью в чрезвычайных условиях — снаружи минус пятьдесят, внутри — дым, огонь. Они справились. Крупной ядерной катастрофы удалось избежать благодаря тому, что люди не растерялись и действовали оперативно. Это подвиг — работать в таких условиях, ночью, в канун Нового года, когда снаружи такой мороз, что металл ломается, как стекло.
В газетах об этом не написали. По радио не сказали. Страна не знала. Мы праздновали Новый год, оттаивали шампанское, пели песни — и не знали, что в эти же часы на Урале люди тушили пожар на атомной станции.
Я думаю об этих людях каждый раз, когда вспоминаю ту зиму.
-----
## Часть девятая: Как выживали
Знаете, что меня поражает в воспоминаниях о том декабре? Люди не паниковали.
Не потому что советские люди были какими-то особенными героями. А потому что — привычка. Советский человек умел выживать в трудных условиях. Это было встроено в него историей — и революцией, и войной, и послевоенными годами, и вечным дефицитом. Когда жизнь постоянно проверяет тебя на прочность, ты учишься не паниковать. Ты просто начинаешь делать то, что надо делать.
Что делали люди в те дни?
Во-первых, переставали выходить на улицу без нужды. Это самое главное. При минус сорока открытые участки кожи обмораживаются за несколько минут. Нос, щёки, уши — самые уязвимые. Многие наматывали шарфы поверх лица, оставляя только щёлку для глаз. В магазин — только если совсем надо. До работы — если не дать отгул.
На некоторых предприятиях рабочий день сократили. Московское телевидение просило родителей не выпускать детей на улицу. По радио призывали воздержаться от употребления спиртного в новогоднюю ночь — и объясняли почему: алкоголь расширяет сосуды, человеку кажется, что он согрелся, а на самом деле тело быстрее теряет тепло. Пьяный на морозе сорок градусов — это смерть.
Во-вторых — тепло. Люди изощрялись, как могли. Газовые плиты включали на полную мощность и держали открытой дверцу духовки — дополнительный источник тепла. Самодельные обогреватели — «козлы» — работали на всю мощь. Это были простые устройства: нагревательный элемент, намотанный на керамический или кирпичный каркас. Они грели хорошо, но потребляли много электричества. Когда их включали одновременно в сотнях квартир — подстанции не выдерживали.
В-третьих — еда. Горячее, и как можно больше. Я в те дни варила щи большой кастрюлей и ставила её на подоконник — там она не замерзала, потому что подоконник был чуть теплее, чем улица, — а потом разогревала на плите. Хлеб хранили в тепле — не оставляли на столе, где он замерзал.
В-четвёртых — сплочённость. Это было настоящее. Люди помогали соседям — стучались, спрашивали, как дела. Те, у кого лопнуло отопление, шли к тем, у кого ещё держалось. В коммуналках — а их тогда было много в Москве — это было само собой разумеющимся: раз у нас тепло, значит, греемся все вместе.
На улицах случалось, что незнакомые люди спрашивали друг друга: всё в порядке? Не обморозили? Это то, что мороз делает с людьми — он убирает дистанцию.
-----
## Часть десятая: Про животных
Об этом меньше говорят, но это было — и это тяжело.
В городе — голуби. Их много было в Москве, они сидели под карнизами, на подоконниках, в уголках, где не продувает. Некоторые замерзали прямо там, где сидели. Утром я однажды открыла форточку — и увидела голубя на подоконнике. Он не улетел. Он сидел, нахохлившись, и смотрел на меня. Я дала ему хлеба. Он поел и остался сидеть — всё равно лететь некуда, везде одинаково.
За городом, в лесах — тоже. Птицы замерзали. Дикие животные — лоси, лисы, зайцы — они инстинктивно прячутся в такой мороз, но это помогало не всегда. Потом, когда потеплело, люди находили в лесах погибших животных.
Скот на фермах — там отдельная история. Фермы в Подмосковье и в центральных областях не были рассчитаны на такой мороз. Коровники, свинарники — они держали тепло до определённого предела, дальше — нет. На многих фермах всю ночь топили дровяные печи не переставая. Сменялись люди — один дежурный устаёт, его сменяет другой. Чтобы скот выжил.
Не всегда получалось сохранить всё поголовье.
Сады вымерзли — это стало известно потом, весной. Яблони, груши, вишни, сливы, малина — всё, что было в садах Подмосковья и центральной России. Тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом без яблок. Буквально — без яблок. В магазинах фрукты и раньше были дефицитом, но тут даже дачники, которые обычно угощали соседей ведром антоновки, развели руками: нечего. Деревья погибли до корней.
-----
## Часть одиннадцатая: Второе января
Первого января вечером потеплело.
Это было как чудо. Я вышла на улицу — и почувствовала, что можно дышать. Просто дышать — не обжигая горло. Было минус двадцать пять — всё ещё холодно по любым нормальным меркам. Но после минус тридцати восьми — это было почти тепло. Я помню, что засмеялась на улице, сама не зная почему. Просто смеялась.
Сосед дядя Вася, встреченный у подъезда, тоже смеялся. Мы посмотрели друг на друга — два человека, смеющихся на морозе двадцать пять градусов — и это было нормально. Это было облегчение.
Второго января Москва начала оживать. Автобусы ещё ходили не все — парки всё ещё устраняли последствия. Но метро работало бесперебойно — вот что я должна отметить. Московское метро в те дни работало. Глубоко под землёй температура стабильная, морозу до него нет дела. Метро было спасением — люди туда шли не только ездить, но и согреться.
Аварийные бригады ЖЭКов работали не останавливаясь. Сантехники, электрики, слесари — они провели без нормального сна несколько суток. Я видела одного такого — он зашёл к нам проверить батарею после ремонта. Серый от усталости мужик лет пятидесяти. Я налила ему чаю, дала бутерброд. Он ел и не разговаривал — просто ел и смотрел в стол. Потом встал, сказал «спасибо» и пошёл дальше. У него был список — сколько адресов ещё впереди.
Вот эти люди тоже были героями той зимы. Их имён никто не знает.
-----
## Часть двенадцатая: Что писали газеты
Вы думаете, советские газеты писали о том, что происходило? Нет.
«Правда», «Известия», «Московский комсомолец» — они, конечно, упоминали морозы. Но — как? Небольшие заметки. «В связи с аномальными морозами рекомендуется одеваться по погоде». «Жители Москвы стойко переносят испытания». «Коммунальные службы города работают в усиленном режиме».
Об эвакуациях — нет. Об авариях на подстанциях — нет. О Белоярской АЭС — тем более нет. О том, что в некоторых районах Москвы люди сутками сидели без тепла — не написали.
Советская журналистика работала так: плохие новости — не новости. Или, точнее, плохие новости существуют только как проблемы, которые уже решены. «Авария устранена в кратчайшие сроки». «Пострадавшим оказана помощь». «Ситуация взята под контроль».
Это рождало странное раздвоение реальности. Ты сидишь в квартире, у тебя нет отопления, за окном минус сорок — и читаешь в газете, что коммунальные службы города работают в усиленном режиме. Одно с другим не вязалось. Но мы привыкли к этому раздвоению. Это тоже была советская привычка.
В эмигрантских газетах на Западе — я читала потом — написали: «В Москве начался ледниковый период». Это, конечно, преувеличение. Но понятное.
-----
## Часть тринадцатая: Наука о той зиме
Позвольте мне рассказать, что это было с научной точки зрения — не потому что я учёный, а потому что я считаю важным понимать природу того, что пережила. Это помогает.
«Ультраполярное вторжение» — так называется редкое атмосферное явление, при котором мощные арктические воздушные массы, обычно остающиеся на высоких широтах, прорываются далеко на юг. Происходит это тогда, когда устойчивый антициклон блокирует полярный вихрь — замкнутое движение холодного воздуха вокруг полюса разрывается, и этот воздух «выливается» в южном направлении.
В конце декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года именно это и произошло. Антициклон с Карского моря — это арктические воды между Новой Землёй и полуостровом Ямал — двинулся на юго-запад с аномальной скоростью. Температура воздуха в его центре была такой, которую в средней полосе России не видели десятилетиями.
Метеорологи потом подсчитали: события такого масштаба случаются примерно раз в шестьдесят — восемьдесят лет. Некоторые говорили — раз в сто лет. Это означает, что большинство живущих людей никогда не видели и не увидят ничего подобного. Нам «повезло».
Запись в климатических архивах о той зиме — отдельный раздел. Зима тысяча девятьсот семьдесят восьмого — семьдесят девятого годов значится как одна из самых аномальных климатических событий двадцатого века на территории европейской части СССР. Рекорд Усть-Щугера — минус пятьдесят восемь и одна десятая — внесён во все мировые климатические реестры как абсолютный минимум температуры для Европы.
-----
## Часть четырнадцатая: Люди, которых я не забуду
Есть несколько людей, которых я вспоминаю, когда думаю о той зиме.
Аварийщик в ватнике, которого мы поили чаем — уже упоминала его. Я не знаю его имени. Он приходил три раза в те дни — первый раз когда лопнула батарея, потом ещё два раза — проверить. Каждый раз молчаливый, серый от усталости. Каждый раз я давала ему горячего чаю и что-нибудь поесть. Третий раз он пришёл уже второго января, когда было немного теплее, и впервые улыбнулся. Сказал: «Ну, держится. Можно жить».
Старик с пятого этажа — Константин Семёнович, мы его так звали, хотя фамилию не знали. Ему было лет семьдесят пять, жил один. Первого января я подумала: а как он? Поднялась. Постучала. Он открыл — живой, в двух свитерах, кутал руки в варежки прямо дома. У него отопление не работало второй день — труба в его квартире была старая, деревянного дома. Я привела его к нам. Он сидел на нашей кухне и пил чай, и смотрел в окно, и говорил: «Я войну пережил, и это переживу». Он пережил.
Медсестра из районной поликлиники — я пришла туда второго января с обмороженным ухом. Не сильно — просто красное, болело. Она обрабатывала моё ухо и рассказывала: «Вчера у нас двести человек с обморожениями. Пальцы, носы, уши. Один мужчина — нос отморозил до третьей степени, это уже некроз. Хорошо, что пришёл быстро». Она говорила спокойно, без паники — профессионально. Но я видела, как она устала. Двое суток, наверное, почти без сна.
-----
## Часть пятнадцатая: Зима как учитель
Я думала об этом много лет — о том, что та зима нас всему нас научила. Или не научила, а напомнила то, что мы знали, но забыли.
Напомнила первое: мы зависим от природы. Нравится нам это или нет. Мы строим города, трубим о техническом прогрессе, гордимся тем, что покорили Северный полюс и запустили спутник, — и один арктический антициклон за двое суток ставит нас на колени. Трубы лопаются. Поезда стоят. Автобусы замерзают. Людей эвакуируют из собственных квартир.
Это не слабость. Это правда о человеке. Мы — часть природы, а не её хозяева.
Напомнила второе: люди умеют помогать друг другу. Когда по-настоящему плохо. Не всегда — но умеют. Сосед идёт к соседу. Незнакомый человек на улице спрашивает: вам не холодно? Студенты в общежитии сбиваются в кучу под одеялами и поют песни. Это не героизм — это человеческое.
Напомнила третье: инфраструктура — это не данность. Трубы не бесконечны, рельсы не вечны, подстанции не всесильны. Всё это — хрупкое. Всё это требует заботы, модернизации, запаса прочности. После той зимы советские инженеры пересмотрели стандарты проектирования теплосетей в городах. Новые нормы предусматривали бо́льший запас прочности на экстремальные температуры. Урок был дорогой — но выученный.
Напомнила четвёртое: мелочи имеют значение. Варежки, а не перчатки. Шарф, намотанный правильно. Горячий чай каждые несколько часов. Свечи на случай отключения света. Запас консервов на несколько дней. Это не параноя — это разумная готовность.
-----
## Часть шестнадцатая: Январь и после
После первого января холода отступали медленно. Не сразу — не было такого, что утром тридцать восемь мороза, а вечером ноль и капель. Нет, это было постепенно: тридцать восемь, тридцать пять, тридцать, двадцать пять. К середине января установились «обычные» московские морозы — около пятнадцати — двадцати градусов. Люди выходили на улицу и говорили: «Тепло». При двадцати градусах мороза — «тепло». Вот что сделал с нами тот декабрь.
Последствия расхлёбывали долго. Трубы — их чинили до весны. Аварийные бригады ЖЭКов работали в усиленном режиме несколько месяцев. В некоторых домах трубы меняли полностью — старые, которые стояли с пятидесятых годов, просто не могли больше работать. Подстанции восстанавливали и модернизировали.
Садоводы весной увидели, что сад погиб. Это было тихое горе, о котором не писали газеты. Люди, которые выращивали яблони десятилетиями, приходили весной и видели мёртвое дерево. Можно посадить новое — только вырастет оно не скоро, яблоне нужны годы, чтобы начать плодоносить.
-----
## Часть семнадцатая: Как это помнят
«Холоднее, чем в семьдесят восьмом, не бывает» — фраза живёт в языке до сих пор. Я слышу её от людей старшего поколения, которые помнят. Слышу иногда от молодых, которые повторяют её за родителями, не зная толком — что это значит.
Это значит вот что: была зима, которую люди моего поколения помнят так же, как помнят важные события своей жизни. Не «зима была холодная» — а именно та зима, конкретная, с числами, с запахом мороза, с горячим чаем в коммунальной кухне, с лопнувшей батареей в три часа ночи, с шампанским, которое замёрзло в бокале.
Память о стихии — особая память. Она другая, чем память о людских событиях. Когда природа показывает свою силу — люди запоминают это иначе, чем запоминают, например, праздники или переезды. Это — телесная память. Моё тело помнит тот холод. Я могу сейчас, за письменным столом, сидя в тёплой комнате, вызвать в себе то ощущение — ожог мороза на щеках, невозможность дышать полным ртом, онемение пальцев.
Это не воспоминание ума. Это воспоминание тела.
-----
## Часть восемнадцатая: Другие холодные зимы
Та зима была самой экстремальной — но не единственной холодной зимой в советской истории.
Зима сорок первого — сорок второго годов — она тоже вошла в историю, и по-другому. Средняя зимняя температура в Москве в ту зиму составила минус четырнадцать и девять — это одна из самых холодных зим за весь двадцатый век для Москвы. В декабре сорок первого морозы вмешались в ход войны — немецкое наступление на Москву захлебнулось частично из-за того, что техника, обмундирование и люди не были готовы к русской зиме. Советские войска были готовы лучше — хотя и им было тяжело.
А в блокадном Ленинграде — там холод убивал иначе. Не одним ударом, а медленно, вместе с голодом. Люди в промёрзших квартирах, без дров, без электричества, без еды. Это другая история, и более страшная, чем любые климатические рекорды.
Зима тысяча девятьсот сорокового года дала Москве абсолютный рекорд — семнадцатого января сорокового года было зафиксировано минус сорок два и два десятых градуса. Это рекорд для Москвы, он стоит до сих пор. Но та зима была другой — она была долгой, суровой на протяжении нескольких месяцев. Зима семьдесят восьмого — семьдесят девятого ударила коротко и страшно: несколько дней абсолютного экстремума, которых раньше не видели.
Если сравнивать: зима сорокового — это долгий, изматывающий поединок. Зима семьдесят восьмого — это удар кулаком, неожиданный и сокрушительный. Оба тяжелы, но по-разному.
-----
## Часть девятнадцатая: Что я чувствую сейчас, вспоминая
Мне семьдесят лет. Та зима случилась почти полвека назад. Я помню её так, как будто это было в прошлом декабре — нет, лучше. Прошлый декабрь я уже не помню так хорошо, как тот.
Что я чувствую, когда вспоминаю?
Во-первых — гордость. Не личную, не за себя — за всех нас. Мы пережили это. Мы не рассыпались. Аварийщики работали в мороз минус сорок. Медики принимали двести обмороженных в день. Проводницы поездов носили чай пассажирам в застывших в полях составах. Студенты пели песни в промёрзших общежитиях. Это было — и это было достойно.
Во-вторых — смирение. Перед природой — настоящее смирение. Не покорность в смысле сдаться, а уважение в смысле понимать, с кем имеешь дело. Природа — это не фон для человеческой жизни. Это сила, перед которой все наши трубы, подстанции и технические регламенты — временны и условны.
В-третьих — благодарность. За то, что выжила. За то, что рядом были люди — Зинаида Фёдоровна, Гена, Витька с Ленинского, аварийщик в ватнике, соседи. За то, что Константин Семёнович с пятого этажа пришёл и выжил, и пил чай на нашей кухне и говорил про войну.
И ещё — грусть. Маленькая, но есть. Грусть о том, что того мира больше нет. Нет той Москвы, тех Черёмушек, той коммуналки. Нет Зинаиды Фёдоровны, нет, наверное, Гены — я потеряла с ним связь. Нет того времени, когда мне было двадцать три и страшное казалось приключением.
Но воспоминание — есть. Вот оно.
-----
## Часть двадцать первая: Истории, которые я собирала годами
После того как появился интернет, я начала искать людей, которые помнят ту зиму. Писала в форумы, читала воспоминания. И всякий раз убеждалась: та зима живёт в памяти очень по-разному — в зависимости от того, кто ты, где был и сколько тебе лет было тогда.
Для детей — это было приключение. Школы не работали, сидели дома, мамы пекли что-нибудь вкусное. Один мужчина вспоминал: ему было одиннадцать лет, он жил в Свердловске. Родители не выпускали — за окном минус сорок пять. Он смотрел в окно и думал: вот бы выйти. Потом уговорил отца. Вышли. «Через тридцать секунд я уже хотел обратно. Ресницы слипались от мороза. Но было здорово».
Для пожилых — другое. Женщина из Казани, ей тогда было семьдесят два, жила одна, отопление отключили, температура в квартире упала до нуля. Соседи нашли её через день — живую, под горой одеял, в нескольких слоях одежды. «Я думала — всё». Не замёрзла. Отогрели.
Для рабочих коммунальных служб — самые тяжёлые дни в профессиональной жизни. Один ветеран ЖЭКа говорил потом: «Тридцать лет проработал. Тот декабрь — отдельно. Трубы лопались быстрее, чем мы успевали заваривать». Без пафоса, просто — о работе. Это и был настоящий героизм.
Для молодёжи — и страшно, и захватывающе. Подруга Галя смеялась, рассказывала, как в общежитии все перебрались в одну комнату. «Зато познакомилась с парнем с шестого этажа». Потом вышла за него замуж.
Метеоролог Виктор Иванович, дежуривший на подмосковной станции, потом говорил: «Когда термометр показал минус сорок три — решил, что прибор сломался. Поменял прибор. Новый показал то же самое. Я стоял и смотрел на эту цифру. Такого не бывает. А оно было».
Такого не бывает. А оно было.
Ещё один маленький эпизод, который я люблю. Соседка по даче рассказывала: в их реутовском дворе жил беспризорный рыжий кот. В самые морозные дни пропал. Все беспокоились: замёрз? Когда потеплело — кот появился, откормленный и довольный. Выяснилось: нашёл тёплый подвал, где проходила труба теплоснабжения, и пережидал там три дня. Другие дворовые кошки тоже прятались там — все живые.
«Умнее нас оказался», — сказала соседка.
Может, и так.
-----
## Часть двадцать вторая: Разговор с внучкой
У меня есть внучка Настя — ей двадцать два года. Однажды она спросила за чаем: «Бабушка, а правда, что в семьдесят восьмом было минус шестьдесят?» Я объяснила: не в Москве — в Москве минус тридцать восемь, это тоже немало. Рекорд в шестьдесят градусов — в Коми, деревня Усть-Щугер.
Она смотрела и пыталась понять. «И как это — минус тридцать восемь?»
Я думала, как объяснить человеку, выросшему в эпоху тёплых зим.
— Ты знаешь, как бывает, когда в лицо дует холодный ветер? Представь, что этот ветер — везде. Нет от него укрытия. И это не просто холодно — это как прикосновение чего-то очень большого. Природы. Которой нет до тебя никакого дела.
Она задумалась.
— Страшно?
— Не страшно. Знаешь, что такое уважение к природе? Вот так это и чувствуется. Не умом понимаешь — всем телом.
Она помолчала. Потом сказала: «Ты странная, бабушка».
Я засмеялась.
Наверное, странная. Тем, кто не пережил — трудно объяснить. Тем, кто пережил — объяснять не надо.
-----
## Часть двадцать третья: Последнее, что хочу сказать
Когда мне говорят про нынешние морозы — минус двадцать пять, минус тридцать — я слушаю и киваю. Холодно? Да, холодно. Нужно одеваться теплее, не выходить без нужды, беречь детей и стариков. Всё это правда.
Но я помню другое.
Я помню стрелку термометра, упёршуюся в край шкалы. Я помню, как шампанское замерзает в бокале за тридцать секунд. Я помню, как пар от дыхания не поднимается вверх, а оседает — потому что воздух такой плотный от мороза. Я помню тишину новогодней ночи — не праздничную, а ледяную, мертвенную, такую, что было немного страшно.
И я помню — как первого января вечером вышла на улицу и вздохнула полной грудью, и засмеялась, потому что можно было дышать.
Вот это и есть — та зима. Та, о которой говорят до сих пор. Та, которую помним мы, пережившие её. Та, которой — дай бог — не повторится.
«Холоднее, чем в семьдесят восьмом, не бывает».
Я знаю. Я была там.
-----
## Эпилог: Февраль
Написала это в феврале. За окном снег — обычный, спокойный, градусов пятнадцать мороза.
Фёдор — кот мой, рыжий — спит на подоконнике, сдвинув шторы и греясь на батарее. Чай у меня горячий, хороший. В квартире тепло.
Я думаю: а если бы тот декабрь повторился сейчас? Нынешние трубы крепче, нынешние подстанции мощнее, нынешние прогнозы точнее. Может, справились бы легче. Может, нет — природа умеет удивлять.
Но я знаю точно одно. Люди — справились бы. Потому что люди умеют это. Сбиваться в кучу под одеялами и петь песни. Поить чаем усталого аварийщика. Подниматься к соседу на пятый этаж и приводить его к себе в тепло.
Это — в нас. Это никуда не делось.
-----
*Мне семьдесят лет. Я родилась в пятьдесят шестом, в Москве. Ту зиму я помню так, как будто это было вчера.*
*Если вы тоже помните — напишите мне. Расскажите, где вы были в ту новогоднюю ночь. Что у вас происходило. Как вы пережили.*
*Таких историй — миллионы. И каждая — настоящая.*
*Написано в феврале. За окном — обычная московская зима. Всего пятнадцать градусов мороза. Почти тепло.*