Мы привыкли воспринимать фильмы Леонида Гайдая как один бесконечный, искрометный праздник. «Бриллиантовая рука», «Кавказская пленница», «Иван Васильевич меняет профессию» — это же чистый концентрат нашего культурного кода, таблетка хорошего настроения на любой праздник. Но мало кто задумывается, что по ту сторону камеры сидел человек поразительно серьезный, неулыбчивый, закрытый.
Человек, прошедший тяжелейшие бои Великой Отечественной войны. И была у него одна непреодолимая страсть, с которой он не расставался ни на шумной съемочной площадке, ни дома. Гайдай дымил. Дымил много, жадно, буквально не выпуская сигарету изо рта, прикуривая одну от другой. И выбор табака идеально отражал характер этого гениального, но невероятно скромного мужика.
Окопная махорка и народная «Ява»
Привычка к крепкому табаку у Леонида Иовича появилась еще на фронте. В окопах жесткая махорка часто ценилась на вес золота, она была главным, а порой и единственным способом снять дикий стресс после тяжелого боя и приглушить чувство голода. В 1943 году сержант Гайдай подорвался на противопехотной мине, получив тяжелейшее ранение ноги. Он чудом избежал ампутации, перенес несколько мучительных операций, и именно табак помогал ему глушить постоянную боль в госпиталях. Вернувшись с войны инвалидом, он пронес эту табачную привычку через всю жизнь.
На съемочной площадке пепельница рядом с его режиссерским креслом наполнялась окурками с катастрофической скоростью. В повседневной жизни он был преданным фанатом классической столичной «Явы» — причем строго в мягкой пачке производства фабрики «Ява», а не дукатовской, которая считалась у мужиков более кислой и нестабильной по качеству.
Знаете, почему выбор пал именно на нее? Будучи режиссером номер один в стране, чьи фильмы собирали десятки миллионов зрителей в прокате, он совершенно не умел «блатничать». При его-то колоссальной всесоюзной славе можно было легко открывать с ноги двери валютных «Березок» или брать любой заграничный дефицит с черного входа элитного Гастронома №1. Но Гайдаю это было физически чуждо. Он был тем самым искренним, простым советским человеком, которого сам же гениально показал в образе Семена Семеновича Горбункова. Он курил то, что курил весь народ у обычных газетных киосков.
Ночной ритуал на тесной кухне
Но была у мастера одна табачная слабость — настоящий американский Marlboro в жесткой красной пачке. И с этим связана невероятно показательная история времен перестройки, когда снимался его последний фильм «На Дерибасовской хорошая погода...».
Однажды молодой актер Дмитрий Харатьян, зная о давней страсти Гайдая к хорошему заокеанскому табаку, привез ему из-за границы целый блок крепкого Marlboro. Любой другой на месте советского режиссера принес бы эту яркую упаковку на «Мосфильм», чтобы небрежно козырнуть перед коллегами дефицитным импортом. Но Гайдай поступил иначе.
Он завел себе святой, нерушимый ритуал. Представьте картину: глухая ночь, домашние давно спят. Уставший до изнеможения режиссер садится на простую табуретку на темной кухне. Достает ту самую красно-белую пачку, чиркает спичкой и не спеша выкуривает ровно одну американскую сигарету в сутки. Как вспоминали потом близкие, это была его личная, абсолютно честная минута полного покоя и тотального расслабления после сумасшедшего дня. Минута, когда он мог просто побыть с самим собой в тишине.
Вызов высоколобым снобам и Госкино
Почему он так много курил именно на работе? Сегодня принято ругать партийную цензуру и чиновников из Госкино, которые заставляли резать фильмы и убирать лучшие шутки. Да, Гайдаю приходилось идти на хитрости (вроде знаменитого ядерного взрыва в конце «Бриллиантовой руки», чтобы отвлечь комиссию). Но всю жизнь его изводила и другая, куда более обидная проблема — высокомерие и снобизм творческой интеллигенции.
Редакторы студий и высоколобые кинокритики постоянно попрекали его условным Тарковским. Мол, комедии это низкий, несерьезный жанр для неотесанной толпы, тут нет глубокого интеллекта, философских поисков и метаний. В нашей сумрачной стране делать кино, над которым люди просто искренне хохочут до слез, всегда считалось делом второго сорта. Гайдай никогда не вступал в публичные споры, не бил себя в грудь, но жестоко переживал эти скрытые насмешки коллег.
Этот вечный внутренний стресс он глушил сумасшедшей работой, привычкой к крепким напиткам и, конечно же, бесконечным курением. Лишь в конце восьмидесятых, когда на съезде в Кремле работники кинотеатров устроили ему десятиминутную овацию стоя, он получил то самое, живое признание, перекрывающее любой снобизм критиков.
Ноябрь 93-го: финал без пафоса
Десятилетия курения и старые фронтовые раны не прошли бесследно, легкие и сосуды были изношены до предела. Хоронили великого режиссера до обидного скромно, холодным ноябрем 1993 года. Страна тогда только отходила от октябрьских потрясений у Белого дома, телевизору было совершенно не до кино, и в фойе Дома кино собрались только свои, старые друзья и коллеги.
На панихиде выступал Юрий Никулин. И знаете, что произошло? Уже на второй минуте траурной речи люди в зале начали непроизвольно улыбаться. Никулин просто не мог без своих баек, а Гайдай и его команда физически не умели делать так, чтобы людям было тоскливо. Гений ушел, оставив нам фильмы, навсегда разошедшиеся на цитаты, и образ невероятно скромного творца, вдумчиво курящего свой вечерний табак в кухонной тишине.