Она стояла на пороге с двумя огромными сумками и видом хозяйки. Даже не поздоровалась. Прошла мимо меня в коридор, скинула пальто на мой стул.
— Ну что, показывай, где я буду спать.
Я молчала. Рот открыла, но слова застряли где-то в горле.
Муж возился с её чемоданом, потный, суетливый. Не смотрел на меня.
— Мам, проходи, вот здесь комната. Мы освободили.
Какое «мы»? Я узнала о её приезде час назад, когда он позвонил из машины: «Маму забираю, будет у нас жить. Ненадолго».
Ненадолго — это сколько?
Она прошлась по квартире, заглянула в спальню, на кухню, в ванную. Лицо недовольное, брови сдвинуты.
— Маловато тут у вас. Ну ничего, разместимся.
Я стояла у стены и смотрела, как она трогает мои вещи, открывает шкафы, морщится на посуду в сушилке.
— Коля, а холодильник почему пустой? Вы что, не готовите?
Он замялся.
— Мам, мы вечером обычно готовим, после работы.
— После работы надо отдыхать, а не у плиты стоять. Ладно, я возьму всё в свои руки. Завтра с утра в магазин схожу, нормальную еду куплю.
Она говорила так, будто я не умею готовить. Будто мы здесь голодаем.
Первый вечер она командовала. Где что лежит, как лучше расставить, почему у нас такие сковородки. Муж кивал, соглашался, таскал её вещи.
Я легла спать поздно. Лежала и слушала, как она в соседней комнате разговаривает по телефону. Громко, на весь дом: «Да, переехала к ним. Ну а что мне одной сидеть? Тут хоть помогу, порядок наведу».
Утром она встала раньше всех. Я проснулась от звука кастрюль. Пришла на кухню — она уже хозяйничает, варит что-то, переставила все мои банки.
— А, проснулась. Вот, кашу сварила. Коля должен нормально завтракать, а не бутербродами перекусывать.
Я не сказала, что мы вообще не едим кашу по утрам.
Она налила ему тарелку, поставила на стол, села рядом. Мне не предложила.
Через три дня я поняла, что схожу с ума. Она переставила всё на кухне. Мои кружки, мои специи, мои привычные места. Я искала сахар в своём же доме.
Она стирала его вещи отдельно. Говорила, что я неправильно глажу рубашки. Говорила, что я рано ухожу на работу и поздно прихожу. Говорила, что в квартире холодно, надо окна закрывать.
Я терпела. Потому что он просил: «Лен, ну потерпи немного. Ей сейчас трудно, она одна».
На пятый день я не выдержала.
— Коля, сколько это продлится?
Он отвёл глаза.
— Не знаю. Она продала свою квартиру, ей пока некуда.
У меня внутри всё оборвалось.
— Как это продала? Ты мне ничего не говорил!
— Ну... я думал, потом скажу. Она хочет с нами жить. Мы же семья.
Семья. Это слово теперь звучало как приговор.
На шестой день она сказала:
— Коля, тут надо ремонт делать. И мебель поменять. Я своими деньгами помогу, раз уж теперь это и моя квартира тоже.
Я замерла у двери.
— Это не ваша квартира.
Она обернулась. Посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
— Как это не моя? Я здесь живу. Мой сын здесь живёт. Значит, и моя.
Муж молчал. Смотрел в пол.
Я ушла в спальню, достала из шкафа папку. Там лежали документы на квартиру. Все на моё имя. Приватизация ещё в девяностых, на мою маму, потом переоформление на меня. Муж вписан не был — мы об этом даже не разговаривали, как-то не дошло.
Я вернулась на кухню, положила документы на стол.
— Вот. Собственник я. Одна. Так что это моя квартира, и только моя.
Она схватила бумаги, быстро пробежала глазами. Лицо побелело, потом покраснело.
— Коля! Коля, ты это видишь? Она тебя даже в собственники не вписала! Вот как она тебя ценит!
Он взял документы, посмотрел. Молчал долго.
— Мам, это... это нормально. Квартира была её.
— Была? А теперь что, тоже её? А ты кто тогда, жилец временный?
Он не ответил.
Я сказала тихо, но чётко:
— Я не против, чтобы ты пожила у нас. Неделю, две. Но это моя квартира, мои правила. И мой муж. Если не устраивает — можешь поискать съёмное жильё. На деньги от продажи хватит надолго.
Она смотрела на меня с таким лицом, будто я ударила её.
— Коля, ты это слышишь? Она меня выгоняет!
— Мам, она не выгоняет. Она просто...
— Что просто? Она мне указывает! В доме моего сына!
— В моём доме, — я устала уже от этого цирка. — И да, я указываю. Потому что я здесь живу. И буду жить. А ты — гостья. Гостья долгожданная, если будешь вести себя как гостья, а не как хозяйка.
Повисла тишина. Слышно было, как капает кран.
Она схватила сумку, вышла из кухни. Хлопнула дверь в свою комнату.
Муж сидел, опустив голову.
— Зачем ты так?
— А как надо было? Терпеть, пока она тут всё под себя перестроит?
Он не ответил.
Утром она собрала вещи. Муж отвёз её к знакомым. Вернулся мрачный, неделю почти не разговаривал.
Потом отошёл. Постепенно. Позвонил ей, они помирились вроде. Она сняла квартиру неподалёку, приходит в гости. Редко. Сидит час, пьёт чай, уходит.
Не знаю, простила ли она меня? Со мной она говорит натянуто, через слово. Смотрит на меня как на чужую.
А муж... он теперь знает, что квартира моя. Это что-то изменило между нами. Не сразу, не резко. Просто он стал спрашивать, прежде чем что-то решать. Стал советоваться.
Иногда я ловлю его задумчивый взгляд. Думаю, он понял тогда что-то важное. Что я не та, которая будет молчать и терпеть всё подряд.
Квартира снова стала моей. Нашей, если честно. Но с чёткими границами.
Банки стоят на своих местах. Кружки тоже. По утрам тишина, только кофеварка шумит.
А как вы думаете, правильно ли я поступила?
Его сестра до сих пор не здоровается со мной на семейных встречах, отворачивается демонстративно. Свекровь всем рассказывает, какая я жёсткая и бессердечная, что выгнала пожилую женщину на улицу. Соседка тётя Маша качает головой в подъезде: "Эх, Оль, свекровь — это святое, надо было потерпеть". А его двоюродный брат сказал мне как-то: "Молодец, что не дала сесть на шею. Правильно сделала".