— Натка, ты телефон мой не видела? — Игорь крикнул из ванной.
— На тумбочке лежит!
Она зашла в спальню за своими таблетками. Телефон мужа светился — сообщение от брата Виктора. Наталья не собиралась читать. Просто увидела первые строки, и рука сама потянулась.
«Ну ты определился наконец? Маринка ждёт, говорит, больше тянуть не будет. Ты же сам сказал — в августе уйдёшь».
Август. Завтра первое августа.
Она положила телефон обратно. Ровно. Как лежал. Села на край кровати и посмотрела в стену. За стеной шумела вода — Игорь пел под душем. Тихо, себе под нос, как всегда пел по утрам последние двадцать восемь лет.
Маринка.
Наталья встала. Зашла на кухню. Поставила чайник. Достала две кружки — привычка, — потом убрала одну обратно. Поставила свою.
Игорь вышел из ванной в халате, довольный, с мокрыми волосами.
— Яичницу сделаешь?
— Сам сделай.
Он удивлённо поднял брови.
— Ты чего?
— Ничего. Просто сам сделай.
Она пила чай и смотрела в окно. Двор. Старые качели. Голубь на карнизе. Всё то же самое, что и вчера. И позавчера. И двадцать лет назад.
Игорь погремел сковородкой. Поставил на стол тарелку с яичницей, сел напротив.
— Случилось что?
— Нет.
— Наташ.
— Игорь, ешь.
Он поел молча. Она смотрела, как он жуёт, как промокает хлебом желток — всегда так делал, с первого дня совместной жизни. Двадцать восемь лет желтки промокал хлебом.
Август.
— Я на работу, — сказал он, вставая.
— Угу.
Дверь закрылась. Наталья вымыла две тарелки. Одна — с яичницей, вторая — от её тоста. Поставила сушиться. Села за стол и положила руки на клеёнку.
Ну и ладно.
Нет — не ладно. Совсем не ладно.
Она встала. Прошла в спальню. Открыла шкаф и долго смотрела на его сторону. Костюмы. Рубашки. Джинсы, которые она гладила каждую пятницу, потому что он не умел и всегда мял. Свитер с оленями — дурацкий, она сама купила три года назад, он ворчал, что некрасивый, но носил.
Наталья сняла свитер с вешалки. Сложила. Потом взяла ещё одну рубашку. Сложила. Достала из антресоли большой клетчатый баул — тот самый, с которым они ездили к его родителям в деревню. В баул легли рубашки. Потом джинсы. Носки из верхнего ящика — восемь пар, она считала. Бритва из ванной. Его крем для бритья, которым он пользовался двадцать лет. Тюбик почти пустой — она как раз хотела купить новый.
Не надо теперь.
Уложила аккуратно. Застегнула баул.
Зашла на кухню, открыла холодильник. Достала котлеты, которые налепила вчера. Переложила в контейнер, закрыла крышкой. Поставила рядом с баулом.
Потом немного подумала и поставила контейнер обратно в холодильник.
Пусть сам покупает котлеты. У своей Маринки.
Наталья сидела на кухне до обеда. Чай давно остыл. Она налила новый, и он тоже остыл.
В голове крутилось одно: когда? Не почему — это она, если честно, знала. Знала давно, просто не называла словами. Последние полтора года Игорь возвращался домой как на работу — зашёл, поел, лёг. Разговоры — про деньги, про соседей, про текущий кран. Никакого больше. Просто два человека в одной квартире, которые знают друг про друга всё и не знают ничего.
Но август. Он уже выбрал дату. Как командировку запланировал.
Телефон завибрировал. Дочь — Светка.
— Мам, привет! Ты сегодня свободна вечером? Мы с Колей хотим заехать, Димку привезти.
Димка — внук, четыре года. Наталья зажмурилась.
— Приезжайте.
— Ты чего такая?
— Нормальная я.
— Мам.
— Света, приезжайте, я сказала. Пирогов напеку.
Пауза.
— С капустой?
— С чем хочешь.
Она убрала телефон. Достала муку.
Руки сами замесили тесто — за двадцать восемь лет тысячу раз делала, можно с закрытыми глазами. Пока мяла, думала: надо ли говорить Свете? Нет. Не сегодня. Сегодня приедет Димка, будет бегать по коридору, орать, требовать мультики. Пусть хоть этот вечер будет нормальным.
Капуста зашкворчала на сковородке. Запах пошёл по всей квартире — горячее масло, лук, немного перца. Обычный запах обычного дня.
Наталья помешивала и думала про баул. Он стоял в спальне у шкафа. Она его задвинула за дверь, чтоб не мозолил.
Игорь придёт в семь. Света с Колей — в шесть. Хорошо. Значит, при дочери скандала не будет — Игорь не любил выяснять отношения при людях. Всегда говорил: семейное — дома, не на улице. Принципиальный.
Принципиальный, который в августе собрался уйти к Маринке.
Лук начал подгорать. Наталья убавила огонь.
За окном хлопнула чья-то форточка. Голубь снялся с карниза и улетел.
Она сложила пироги. Поставила в духовку. Вымыла руки, сняла фартук. Прошла в спальню и снова открыла шкаф — теперь его сторона выглядела непривычно пусто. Три рубашки осталось, два пиджака. Она подумала и сложила ещё один свитер. Серый, хороший. Пусть берёт.
Света влетела в квартиру раньше времени — без пяти шесть, с Димкой на буксире.
— Мам, пироги уже чую с лестницы! — она чмокнула Наталью в щёку и осеклась. — Ты чего бледная?
— Жарко на кухне.
— А-а. — Света уже не слушала, тянула куртку с Димки. — Дим, скажи бабушке привет!
— Привет-пока! — Димка рванул в коридор и сразу заорал: — Баба, а мультики можно?!
— Можно, пульт на диване.
Коля пожал Наталье руку, прошёл на кухню, заглянул в духовку.
— Тёщ, вы волшебница. Серьёзно.
— Садитесь, сейчас достану.
Они сидели втроём — Коля, Света, Наталья. Димка орал из комнаты вместе с мультиком. Чай, пироги, варенье. Всё как всегда.
— Папа скоро? — спросила Света между делом.
— В семь обычно.
— Мы тогда недолго, Димке спать рано.
Наталья кивнула. Коля взял третий пирог. Света рассказывала про работу — что-то про новую начальницу, которая требует отчёты в пятницу вместо понедельника. Наталья слушала, кивала. Потом не выдержала.
— Свет. Ты знала про Маринку?
Тишина.
Коля поставил пирог на стол.
Света медленно подняла глаза.
— Мам...
— Знала или нет?
— Я... — она переглянулась с Колей. — Коля, выйди к Димке.
— Света.
— Коль, пожалуйста.
Коля встал. Тихо прикрыл дверь.
Наталья смотрела на дочь. У Светки было такое лицо — как в детстве, когда разбила соседскую теплицу мячом и пришла домой. Знала, что влетит, но не убежала.
— Я случайно узнала. Полгода назад. Дядя Витя проговорился. Я хотела тебе сказать, мам, честно хотела, но папа попросил... он сказал, что сам разберётся...
— Разобрался. В августе уходит.
Света схватила кружку двумя руками.
— Мам, прости. Я не знала, что он вот так — с датой...
— Не реви, — сказала Наталья спокойно. — Не реви, Света. Всё нормально.
— Как нормально?! Мам!
— Я говорю — нормально. — Она встала, подошла к духовке, хотя там уже ничего не было. Просто надо было куда-то встать. — Я сегодня утром прочитала переписку. Случайно. И знаешь что я сделала?
— Что?
— Собрала ему баул.
Света уставилась на мать.
— Что?
— Вещи сложила. Рубашки, свитера, джинсы. Носки. Бритву. Всё аккуратно, как он любит, стопочками. Баул стоит в спальне у шкафа.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— И... и что теперь?
Наталья пожала плечами.
— Придёт — скажу. Вот твои вещи, вот дверь. Сам хотел уйти — помогу.
Из комнаты прибежал Димка.
— Баба! Там конец! Включи ещё!
— Иди к папе, пусть включит.
— Папа не умеет!
— Научится, — сказала Наталья и взяла его за руку. — Пошли, покажу.
Игорь пришёл в семь, минута в минуту.
Позвонил — привычка, хотя ключи всегда при нём. Наталья открыла. Он зашёл, увидел обувь Светки и Коли в прихожей, оживился.
— О, Светка приехала? — и уже громче, в комнату: — Привет честной компании!
— Привет, пап! — Света вышла из кухни. Поцеловала в щёку. Коля пожал руку. Димка повис на деде.
— Дед, ты умеешь мультики включать?
— Умею, умею. — Игорь подхватил внука. — Какие смотрим?
Наталья стояла в дверях кухни и наблюдала. Игорь смеялся, тормошил Димку, о чём-то говорил с Колей. Обычный вечер. Обычный дед, обычный тесть. Августа будто не существовало.
Потом Света засобиралась. Стала одевать Димку — тот ныл, не хотел уходить.
— Дед, я ещё приеду?
— Приедешь, приедешь.
— Завтра?
— Скоро приедешь.
Наталья поймала взгляд дочери. Света молча спрашивала: ты точно? Наталья чуть кивнула. Иди.
Дверь закрылась.
Стало тихо.
Игорь прошёл на кухню, заглянул в холодильник.
— Пироги остались?
— Остались.
Он взял пирог, откусил стоя. Наталья смотрела на него. Он жевал, смотрел в телефон. Потом поднял глаза.
— Ты чего смотришь?
— Игорь, пойди в спальню.
— Зачем?
— Пойди, говорю.
Он пожал плечами. Прошёл. Наталья — следом.
Баул стоял у шкафа. Большой, клетчатый, застёгнутый. Игорь увидел его и остановился. Долго молчал. Потом медленно повернулся.
— Наташ...
— Я утром прочитала переписку с Витей. Случайно. Телефон светился.
Он не стал отрицать. Это было неожиданно — она думала, будет отрицать. Просто сел на край кровати и положил руки на колени.
— Давно собирался сказать.
— В августе собирался. Сегодня первое.
— Да.
— Маринка ждёт.
Он поднял глаза. В них не было ни злости, ни облегчения. Просто усталость. Та самая, которую Наталья последние полтора года не хотела замечать.
— Наташ, я не хотел вот так...
— Как — вот так?
— Чтоб ты узнала случайно.
— Но я узнала. — Она кивнула на баул. — Там всё твоё. Рубашки, свитера, носки. Бритва. Свитер с оленями тоже положила, он хороший, не оставляй.
Игорь посмотрел на баул. Потом на неё.
— Ты собрала мне вещи.
— Собрала. Ты же собирался, я помогла.
— Наташа.
— Что — Наташа? — она наконец почувствовала, как в горле что-то поднимается, но голос не дрогнул. — Двадцать восемь лет, Игорь. Двадцать восемь лет я тебе рубашки гладила. Котлеты лепила. Твои носки с дивана подбирала. И ты всё это время — с Маринкой?
— Не всё время. Год.
— Год, — повторила она. — Год врал. И ещё полгода дочь молчала, потому что ты попросил. Хорошо устроился.
Он встал.
— Я не оправдываюсь.
— Вижу. Садись обратно.
— Наташ...
— Сядь, я сказала!
Он сел. Наталья прошлась по комнате. Остановилась у окна. За стеклом темнело — август, темнеет рано.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она, не оборачиваясь. — Не Маринка. Не то, что год врал. Самое обидное — ты дату выбрал. Первое августа. Как отпуск забронировал. Внёс в календарь и ждал.
— Я хотел по-человечески.
— По-человечески — это когда говорят. А не когда брату пишут — Маринка ждёт, в августе уйду.
Он молчал.
— Я двадцать восемь лет по-человечески. — Она наконец повернулась. — Теперь ты бери баул и иди по-человечески. К своей Маринке. Которая ждёт.
— Наташа, может...
— Нет. — Голос не дрогнул — ни разу, ни на секунду. — Никакого может. Ты уже решил. Я просто помогла.
Игорь долго смотрел на неё. Потом встал, взял баул. Потоптался.
— Котлеты... я котлеты не взял.
— Я убрала обратно.
— Понял.
Прошёл в прихожую. Оделся. Долго возился с ботинком — шнурок запутался. Наталья стояла в дверях спальни и смотрела.
— Наташ.
— Что.
— Прости.
— Иди, Игорь.
Дверь закрылась.
Наталья простояла в прихожей минуты три. Смотрела на крючок, где раньше висела его куртка. Куртку он забрал. Крючок остался.
Потом прошла на кухню.
На столе стояла его недоеденная тарелка — пирог, откушенный с одного края. Она взяла тарелку, постояла с ней секунду и поставила в раковину. Открыла воду. Закрыла. Снова открыла.
Телефон завибрировал. Света.
— Мам. Ну как?
— Ушёл.
Тишина. Потом тихо:
— Мамочка...
— Не надо. Всё нормально.
— Как нормально, мам?! Я сейчас приеду!
— Не приедешь. Димка спать должен. И ты тоже.
— Мам!
— Света, я прошу. Не сегодня. Завтра приезжай. С Димкой. И пирогов я ещё напеку.
Пауза.
— Ты точно нормально?
Наталья посмотрела в окно. Двор, фонарь, старые качели. Голубя уже не было.
— Знаешь, что я сейчас думаю?
— Что?
— Что давно надо было новые крючки в прихожей повесить. Три штуки лишних висит.
Света засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась.
— Мам, ты ненормальная.
— Нормальная. Иди спать. Завтра приезжай.
Она убрала телефон. Доела холодный пирог прямо у раковины, не садясь. Потом прошла в спальню.
Шкаф был открыт. Его сторона — три рубашки, два пиджака. Она подумала секунду, потом сдвинула свои вещи на его половину. Стало просторно. Неожиданно просторно — она и не знала, что так бывает.
Легла. Уставилась в потолок.
Двадцать восемь лет.
Ничего.
Она протянула руку и выключила его ночник — тот, что на его тумбочке. Всегда горел, он не любил темноту. Теперь пусть не горит.
Стало темнее. И почему-то легче.