Сегодня в Барселоне должна умереть 25-летняя девушка.
Её зовут Ноэлия Кастильо Рамос.
Ей официально разрешили эвтаназию.
Я сначала подумала — нуо очередная громкая история.
Потом начала читать.
И стало не по себе.
В подростковом возрасте, когда она жила в приюте,
её изнасиловали. Группой.
Дальше — то, что обычно называют «последствиями».
Как будто это что-то лёгкое и проходящее.
Тяжёлая депрессия.
Попытка самоубийства.
Частичный паралич.
Хроническая боль.
И жизнь, которую она сама описывала как невыносимую.
Она просит разрешение умереть.
Отец — запрещает.
Два года суды решают:
имеет ли человек право не жить.
И вот это место меня больше всего ломает.
Пока взрослые люди в мантиях выясняли,
можно ли ей умереть,
кто-нибудь вообще пытался сделать так,
чтобы ей стало хоть немного легче жить?
Потому что, как человек, который работает с депрессиями,
я не верю, что здесь было сделано всё возможное.
Я не обесцениваю её боль.
Я как раз про обратное.
Даже после самых страшных травм
есть лечение.
Есть препараты.
Есть психотерапия.
Есть работа, которая иногда тяжёлая, долгая,
но возвращает человека к жизни.
А здесь ощущение,
что вместо «давайте попробуем помочь»
включилось «давайте решим, имеет ли она право умереть».
И это очень страшный сдвиг.
Потому что за этой историей — не только один человек.
За ней тысячи тех, кто пережил насилие
и остался с этим один на один.
И именно поэтому я так много пишу про профилактику
и про раннюю помощь.
Потому что чем раньше рядом появляется кто-то живой и компетентный,
тем меньше шансов, что всё закончится вот так.
Тяжёлая история.
И очень неудобный вопрос:
мы правда сделали всё, чтобы человек захотел жить?
Или просто научились красиво разрешать ему не жить?
