Я смотрю на него. Он сидит на ковре и тычет пальцем в кота. Кот — это старый философ, который давно понял, что с ним не заговаривают, а на него показывают.
— Ма! — говорит он.
Вот вам первая проблема, которую наука называет «становление активного словаря». А я называю это — шантаж. Потому что «ма» у него — это всё. Это и «дай», и «хочу гулять», и «убери кота, он меня переигрывает в гляделки». Мать бросает всё. Она бежит. Это чистая условно-рефлекторная дуга, товарищи ученые. Торндайк отдыхает со своими кошками в ящиках. Здесь метод проб и ошибок работает на стороне ребенка.
Дальше — больше. Научные исследования утверждают: до двух лет мозг формирует нейронные связи со скоростью, недоступной ни одному компьютеру. Вы видели, как он это делает? Он берет кубик. Кладёт его в рот. Вынимает. Смотрит на меня. Я говорю: «Кубик». Он говорит: «Тьфу». И бросает кубик в люстру. Это не разрушение. Это, как пишут в журналах, «сенсомоторная стадия по Пиаже». Эксперимент с объектом, который не исчезает из поля зрения, а исчезает из поля зрения родителей, когда летит в люстру.
Я пытаюсь вести дневник наблюдений, как завещано Выготским. Выготский, кстати, говорил про зону ближайшего развития. Это такая зона, где ты говоришь «надень шапку», а он делает вид, что ты — белый шум. А потом, когда вы уже вышли в метель без шапки, он вдруг отчётливо, как диктор Центрального телевидения, произносит: «Холодно». Вот она, зона! Не тогда, когда учишь, а тогда, когда жизнь прижала.
Мне говорят: «С ним надо разговаривать. Не сюсюкать. Разговаривать как со взрослым».
Я разговариваю. Я объясняю ему теорию относительности. Простым языком: где лежит ноутбук и почему туда нельзя лить компот. Он слушает. Кивает. У него такой взгляд, будто он вспоминает свою прошлую жизнь, где он был профессором лингвистики, а теперь просто ждет, когда я закончу нести чушь, чтобы снова сказать «дай».
Самое интересное начинается в песочнице. Наука называет это «социальная ситуация развития». Я называю это «базар».
Выходит мама с другим таким же экземпляром. Они ставят их в песок. И начинается диалог.
— Ааа!
— Ыыы!
— Дай!
— Ня!
Это похоже на заседание какой-то древней международной организации, где еще не придумали переводчиков, но все уже подрались из-за совка. Ученые-физиологи записывают этот треск на диктофоны и говорят: «Происходит дифференциация фонем». А я вижу, как они договариваются. Без падежей, без склонений, без этих ваших причастных оборотов. Один отбирает совок. Другой
— отбирает ведерко. Тут подбегает третий — вообще без слов, с криком. И они решают вопрос собственности быстрее, чем любой арбитражный суд.
Потом мы идем домой. Он устал. Я устал. В лифте он вдруг прижимается ко мне щекой. Молчит. И тут я вспоминаю еще одно исследование: в первые годы жизни закладывается не столько интеллект, сколько базовое доверие к миру. И пока он молчит — это и есть самая главная научная работа.
Потому что все эти слова, которые он выучит потом — «интеграция», «методология», «экзистенциальный кризис», — они, конечно, важны. Но их можно прочитать в умной книжке.
А вот эту тишину, когда он понял, что его понимают и без слов, — этому ни один профессор не научит.
Так что я закрываю дневник. Кот спрыгивает с холодильника, потому что понял: сейчас начнется ужин. Ребенок ковыряет пальцем в розетке, готовя диссертацию по физике.
Жизнь идет. Слово за слово.