Я уезжала в шесть утра. Такси уже гудело под окном, сумка стояла у двери, и я металась по квартире — зарядку взяла? Ключи от офиса? Папку с договорами? — и в какой-то момент поняла, что забыла сказать Антону про Серёжу.
Серёжа должен был зайти в среду. Я пообещала дать ему ноутбук — старый, мой рабочий, на котором он собирался доделать курсовую. У Серёжи свой сломался три недели назад, а сдавать надо было в пятницу. Мы договорились заранее, ещё на прошлой неделе. Я даже ключ ему собиралась оставить — но потом подумала, что Антон будет дома в среду с утра, никуда не собирался, так что просто позвонит в дверь.
Я так и не сказала мужу.
Такси загудело второй раз. Я схватила сумку, чмокнула Антона в щёку — он спал, только промычал что-то — и выбежала. В лифте достала телефон, начала набирать сообщение: «Антон, в среду придёт Серёж...» — и в этот момент телефон завибрировал. Звонила Нина Павловна, наш бухгалтер. Я переключилась на звонок, потом в аэропорту была регистрация, потом самолёт, потом встреча прямо из аэропорта — и про Серёжу я вспомнила только в четверг утром.
В четверг утром, когда Антон перестал отвечать на мои звонки.
— — —
Он отвечал в понедельник. В вторник тоже — правда, коротко: «всё нормально», «занят», «целую». Это меня не насторожило. Антон всегда немногословен, когда работает — он программист, и когда садится за задачу, может не разговаривать часами. Я привыкла.
В среду вечером написала: «Как ты там?» Ответа не было до ночи. Потом пришло: «Сплю уже. Ты когда возвращаешься?» Я написала: «В пятницу вечером, рейс в семь». Он прочитал и не ответил.
Я решила, что устал.
В четверг утром позвонила сама — хотела предупредить, что задержусь на обед с заказчиком и приеду позже. Телефон не взял. Потом ещё раз. Потом написала — прочитал, не ответил. Я подождала час и позвонила снова.
— Да, — сказал он. Голос был ровный. Слишком ровный.
— Антон, ты в порядке?
— В порядке.
— Почему не отвечал?
— Работал.
— Ты сейчас можешь говорить?
— Могу.
Пауза. Такая тишина, какая бывает, когда человек хочет что-то сказать, но ждёт, пока ты скажешь первой.
— Антон, что случилось?
— Ничего не случилось, — сказал он. — Просто скажи мне одну вещь. Кто такой Серёжа?
И вот тут я всё поняла.
— — —
Серёжа — мой младший брат. Ему двадцать два года, он учится на третьем курсе политеха, живёт в общежитии на Уралмаше, худой как жердь, вечно в наушниках и толстовках с принтами из аниме. Антон видел его от силы три раза — на моём дне рождения два года назад, на Новый год и ещё раз случайно, когда Серёжа заезжал забрать какие-то книги. Они не то чтобы не дружат — просто не успели познакомиться нормально. Серёжа стеснительный, Антон немногословный, я всегда между ними крутилась и переводила с одного языка на другой.
— Это мой брат, — сказала я в трубку. — Серёжа — мой брат. Он приходил за ноутбуком. Я забыла тебе сказать, прости.
Долгая пауза.
— Твой брат, — повторил Антон.
— Да. Антон, господи, что произошло?
Он помолчал ещё секунду.
— Я открыл дверь, — сказал он медленно, — и там стоял какой-то парень. Молодой, лет двадцать с небольшим. Говорит: «Здрасьте, я за ноутбуком». Я говорю: «Каким ноутбуком?» Он говорит: «Ну, Катя сказала, что оставит». Я говорю: «Какая Катя?» — и смотрю на него.
— Антон...
— Подожди. Я смотрю на него, он смотрит на меня. Потом говорит: «Ну, ваша жена». Катя. Ноутбук. Ваша жена. И стоит на пороге — высокий, в капюшоне, улыбается.
Я зажмурилась. Господи.
— И что ты сделал?
— Сказал ему подождать, — ответил Антон. — Закрыл дверь. Позвонил тебе — ты не брала. Написал — ты не ответила. Постоял минуту. Потом открыл дверь снова и спросил, как его зовут. Он говорит: «Серёжа». Я говорю: «Серёжа кто?» Он говорит: «Серёжа Волков. Катин брат».
— А ты?
— А я не знал, что у тебя есть брат Серёжа Волков.
Я закрыла лицо рукой. В переговорной было душно, за стеклом ходили сотрудники заказчика, и я сидела там совершенно одна, и мне было одновременно смешно и ужасно стыдно.
— Антон. Ты не знал, что у меня есть брат?
— Я знал, что у тебя есть брат. Я не знал, что его зовут Серёжа Волков, ему двадцать два года и что он придёт в среду утром за твоим ноутбуком.
— Ты ему дал ноутбук?
Пауза.
— Нет.
— Антон!
— Откуда я знал, что это твой брат? — в голосе наконец появилось что-то живое, слегка раздражённое. — Приходит какой-то тип, говорит, что ты сказала оставить ноутбук. Ты не отвечаешь. Откуда мне знать?
Я вздохнула.
— Где он сейчас?
— Попросил телефон подождать. Сказал, что подождёт тебя.
— Он что, всё ещё там?
— Я ему чай предложил. Он отказался. Сидит в коридоре на телефоне уже двадцать минут.
Я не удержалась — засмеялась. Тихо, в кулак, чтобы не было слышно в коридоре.
— Антон. Дай ему ноутбук. Он — мой брат. Он учится на третьем курсе, у него курсовая горит, сдавать в пятницу.
Короткая пауза.
— Серёжа, — услышала я голос мужа, уже чуть в стороне от трубки. — Подожди секунду.
Потом снова ко мне:
— Он похож на тебя.
— Да?
— Нос. И уши.
— Антон.
— Что?
— Дай ему ноутбук.
— Иду.
— — —
В пятницу вечером Антон встретил меня в аэропорту. Он редко так делал — обычно я брала такси, потому что рейс поздно, он работает, не надо, не стоит. Но в этот раз он просто написал в час дня: «Во сколько рейс?» Я написала: «В 19:40, буду в Кольцово около девяти». Он написал: «Встречу».
Я увидела его сразу — он стоял у выхода из зоны прилёта, руки в карманах, смотрел в телефон. Поднял голову, когда я подошла. Я поставила сумку и обняла его.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Зачем приехал?
— Просто.
Мы пошли к машине. Он нёс мою сумку, я шла рядом. Уже в лифте на парковку он сказал, не глядя на меня:
— Ты давно не рассказывала про Серёжу.
Я удивилась.
— Да я рассказывала...
— Нет. Я не знал, что он на политехе учится. Не знал, как выглядит нормально. Видел его пару раз мельком и всё.
Я подумала. Наверное, он был прав. Серёжа жил своей жизнью, мы виделись нечасто — в основном я заезжала к нему сама, привозила еду, иногда деньги до стипендии. Антона я с собой не брала — не потому что специально, просто как-то само собой так выходило.
— Он нормальный парень, — сказал Антон.
— Я знаю.
— Пока ждал, мы поговорили немного. Он разбирается в архитектуре систем лучше, чем некоторые джуны, с которыми я работаю.
Я посмотрела на мужа.
— Вы разговаривали?
— Ну. Он в коридоре сидел, я сказал — заходи в комнату хотя бы, чего в коридоре сидеть. Зашёл. Увидел мой монитор, спросил, на чём пишу. Поговорили.
Мы сели в машину. Антон завёл двигатель, но не тронулся сразу — посмотрел на меня.
— Позови его как-нибудь на ужин.
— Серёжу?
— Да. Нормально, не на праздник. Просто так. Пусть приедет, поедим.
Я смотрела на него.
— Антон. Ты два дня на меня дулся из-за него.
— Я не дулся. Я не понимал, кто это.
— Это одно и то же.
Он чуть помолчал.
— Позови его на ужин, — повторил он. — Он сказал, что ты делаешь хорошие пельмени.
— Я делаю хорошие пельмени.
— Вот. Сделай пельмени. Позови брата.
Я засмеялась — тихо, устало, после трёх дней переговоров и перелётов и этой идиотской недосказанности, которая стоила Серёже двадцати минут в коридоре на табуретке.
— Хорошо, — сказала я. — Позову.
— — —
Серёжа приехал в следующую субботу. Привёз торт — неловко, в бумажном пакете, помятый немного с одного угла — и с порога сказал Антону: «Я ноутбук вернул, Кате отдал, всё в порядке». Антон сказал: «Да я не волновался». Серёжа сказал: «Ну и хорошо». И они прошли на кухню, и я слышала из комнаты, как они сначала молчат, потом о чём-то говорят негромко, потом Антон смеётся — по-настоящему, коротко, над чем-то серёжиным.
Я лепила пельмени и думала о том, что иногда недосказанность — это не только источник проблем.
Иногда она ещё и повод для того, чтобы два человека, которые три года жили в одной квартире и виделись мельком на праздниках, наконец познакомились нормально.
Торт, кстати, оказался очень хорошим. «Медовик» из той кондитерской на Ленина, которую Серёжа случайно нашёл и теперь советовал всем подряд.
— Вкусно, — сказал Антон, намазывая второй кусок.
— Я знаю, — сказал Серёжа. — Я туда хожу каждую пятницу.
— Это у тебя что — традиция?
— Типа того.
Антон кивнул. Посмотрел на Серёжу, потом на меня.
— Следующую пятницу позови нас.
Серёжа удивился. Я удивилась тоже.
— Вы придёте в кондитерскую? — спросил брат.
— Почему нет, — сказал Антон. — Катя любит медовик. А я ещё не пробовал их эклеры.
Серёжа посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он чуть улыбнулся — так, как умеют улыбаться только младшие братья, когда что-то идёт неожиданно хорошо, — и сказал:
— Ладно. В пятницу в три. Я забронирую столик.
— Там есть столики? — спросила я.
— Два штуки. Маленькие. Но есть.
Антон кивнул, встал, унёс тарелку в раковину. Серёжа потянулся за третьим куском. Я смотрела на них обоих — на мужа у раковины, на брата с тарелкой, на кухню, пахнущую пельменями и мёдом, — и думала о том, что надо было давно это устроить.
Просто взять и устроить.
А не ждать, пока командировка и забытое сообщение сделают это за меня.
— — —
Курсовую Серёжа защитил на четвёрку. Позвонил в пятницу, сразу после защиты, прямо из коридора политеха — я слышала в трубку гул голосов и чьи-то шаги.
— Четыре, — сказал он. — Мог бы пять, но я одну формулу в приложении напутал.
— Четыре — это хорошо, — сказала я.
— Ну да. Скажи Антону.
— Скажу.
— Он спрашивал вчера, как я готов.
Я остановилась посреди кухни.
— Антон тебя спрашивал?
— В чате написал. У нас теперь чат. Мы там иногда переписываемся про программирование.
Я не нашлась что ответить.
— Ладно, — сказал Серёжа. — Я побежал. До пятницы.
— До пятницы.
Я положила телефон и посмотрела в окно. За стеклом был март, серый и сырой, снег таял некрасиво — кусками, пятнами — и во дворе уже появились первые лужи, в которых отражалось белёсое небо.
Антон пришёл с работы в семь. Я сказала ему про четвёрку. Он кивнул.
— Я знаю, — сказал он. — Он уже написал.
— У вас чат.
— Ну да.
— Давно?
— С прошлой недели.
Я смотрела на мужа. Он снимал куртку, вешал на крючок, и лицо у него было самое обычное, будничное, как будто иметь чат с братом жены — это совершенно нормальная и давно устоявшаяся вещь.
— Антон.
— Что?
— Ничего. Есть будешь?
— Да. Что готовила?
— Суп. И котлеты.
— Хорошо.
Он прошёл на кухню. Я пошла за ним. Мы сели за стол, и я налила суп, и за окном был март, и в доме пахло едой, и где-то в телефоне у Антона был чат с моим братом, про который я узнала последней.
И знаете — это было хорошо.
Это было очень хорошо.
— — —
Я потом долго думала — почему вообще так вышло. Ну то есть, с ноутбуком — понятно, это просто стечение обстоятельств, я торопилась, забыла предупредить, всё очевидно. Но вот с тем, что Антон почти не знал Серёжу — это как? Мы живём вместе четыре года. Брат у меня один. Они виделись три раза и при этом не знали друг друга.
Как это вообще бывает?
Наверное, вот как. Живёшь, и у тебя есть разные части жизни — работа, семья, те, кто с детства, те, кто появился позже. И ты в этих частях существуешь как-то по отдельности: вот ты с мужем, вот ты с братом, вот ты с подругами. И тебе кажется, что раз ты всех любишь — значит, все они как-то между собой тоже связаны. Автоматически. По умолчанию.
А они не связаны. Они просто каждый — отдельно.
Серёжа мне как-то сказал — ещё раньше, не в этой истории, а давно, когда мы ехали в автобусе и разговаривали ни о чём:
— Ты всегда как будто в нескольких местах сразу.
Я спросила: что это значит?
— Ну вот ты звонишь, и я знаю, что ты думаешь про что-то своё. Или рассказываешь мне что-то — и я чувствую, что это только кусочек, что остальное ты не рассказываешь. Не потому что скрываешь. Просто у тебя всегда много всего.
Тогда я не придала этому значения. А теперь думаю — он был прав. Я всегда немного в нескольких местах одновременно. И поэтому те, кто рядом, видят только часть.
Антон видел свою часть. Серёжа — свою. И они не пересекались, потому что я не делала так, чтобы они пересеклись.
Это не хорошо и не плохо. Это просто то, как оно бывает.
— — —
Кондитерская на Ленина называется «Три пирога». Это смешное название для места, где пироги вообще-то не продают — только пирожные, торты и кофе. Серёжа говорит, что название осталось от прежних хозяев, а нынешние просто не стали менять вывеску.
Мы пришли в пятницу, как и договорились. Столик был маленький, на троих едва помещались три чашки и тарелка с эклерами. За окном шёл дождь — мелкий, весенний, не злой. Народу в кондитерской было немного: пожилая пара у стены, две девушки с ноутбуками в углу и мы.
Антон попробовал эклер, помолчал секунду и сказал:
— Хороший.
Серёжа сказал: «Я же говорил». Антон взял второй.
Мы говорили часа полтора — ни о чём особенном: Серёжина учёба, Антонова работа, какой-то фильм, который мы все посмотрели случайно и у всех было примерно одинаковое мнение. Серёжа рассказывал про своего соседа по комнате в общаге — тот якобы разговаривает во сне на каком-то выдуманном языке, и никто не может понять, что именно он говорит, но интонации очень убедительные. Антон слушал с таким видом, с каким он слушает что-то, что ему интересно, но он не собирается это показывать — чуть прищурившись, слегка наклонив голову.
— Он хоть днём нормальный? — спросил Антон.
— Днём — идеальный сосед, — сказал Серёжа. — Тихий, чистоплотный, никогда не берёт чужое. Только ночью вот.
— Это терпимо, — сказал Антон.
— Я привык, — согласился Серёжа.
Я сидела между ними и пила кофе и никуда не торопилась. Это было непривычное ощущение — не торопиться. Обычно у меня всегда что-то следующее: следующая встреча, следующий звонок, следующая статья, следующее что-нибудь. А тут — дождь за окном, эклеры, Серёжа рассказывает про соседа, Антон слушает — и больше ничего.
Просто это.
— — —
Мы с Серёжей выросли в Нижнем Тагиле. Мама работала в школе, учителем математики, папа — на заводе. Серёжа младше меня на восемь лет, и когда я уезжала в Екатеринбург — ему было тринадцать. Я уехала учиться, потом осталась, потом встретила Антона, потом всё как-то само сложилось так, что я здесь. Серёжа приехал сам, три года назад, поступил в политех. Мама сначала переживала — далеко, один, — но он справился.
Мы не то чтобы очень близкие. То есть — близкие, это брат, я его люблю. Но мы не из тех семей, где каждый день звонят и рассказывают всё подряд. У нас с мамой так тоже: раз в неделю, иногда реже, «как дела», «всё нормально», «целую». Наверное, это всё от папы — он вообще не умел разговаривать. Не в плохом смысле. Просто слова давались ему с трудом, и он предпочитал молчать рядом, чем говорить лишнее.
Серёжа похож на папу. Я — на маму, только без математики.
Антон, как ни странно, тоже молчаливый. Я иногда думаю, что они с Серёжей поэтому и нашли общий язык — они оба из тех, кто лучше напишет в чате, чем скажет вслух. Им не нужно заполнять тишину. Они просто существуют рядом, и им нормально.
Я между ними — говорливая. Это иногда раздражает их обоих, я знаю.
— — —
В апреле Серёжа купил себе новый ноутбук — старый починить не получилось, пришлось брать новый. Написал мне: «Купил ноутбук. Можешь забрать свой обратно».
Я написала: «Уже взяла, помнишь?»
Он написал: «А, да. Ну и хорошо».
Антон потом сказал, что Серёжа писал ему тоже — советовался, какую модель брать. Антон посоветовал. Серёжа взял другую, но поблагодарил.
— Почему другую взял? — спросила я.
— Дешевле, — сказал Антон. — Он бюджет считал. Та, которую я советовал, была на три тысячи дороже. Он написал: «Может, потом, когда деньги будут».
Я представила этот диалог — двое молчаливых мужчин, переписывающихся про ноутбуки и бюджеты. Один — мой муж, другой — мой брат. Оба не очень умеют говорить о том, что важно. Но как-то справляются.
— Антон, — сказала я.
— Что?
— Ты хороший.
Он посмотрел на меня с таким видом, как будто я сказала что-то неожиданное.
— Ноутбук — это ноутбук, — сказал он.
— Я не про ноутбук.
Он помолчал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Иди сюда.
Я подошла. Он обнял меня, и мы постояли так минуту — молча, потому что ему слова давались с трудом, и мне в этот момент они тоже были не нужны.
— — —
Мама позвонила в мае. Она иногда звонит неожиданно, без повода — просто почувствовала, говорит, и набрала. Мы поговорили про дачу, про соседей, про то, что она хочет сменить шторы в гостиной. Потом она спросила:
— Серёжа к вам ездит?
— Бывает, — сказала я.
— Он говорил, что подружился с Антоном.
— Ну, они общаются.
— Хорошо, — сказала мама. — Серёжа один там. Хорошо, что есть кто-то рядом.
Я подумала о том, что Серёжа в общаге, что у него есть однокурсники, что он не то чтобы совсем один. Но я понимала, что мама имеет в виду. Не просто людей рядом. А своих. Тех, к кому можно прийти в любое время — и не нужно объяснять, зачем пришёл.
— Хорошо, — согласилась я с мамой.
— Ты молодец, — сказала она.
— Это не я, — сказала я. — Это само получилось.
— Само ничего не получается, — сказала мама. — Ты просто не заметила, что сделала.
Я не стала спорить. Может, она была права.
А может, это правда само получилось — из одного забытого сообщения, из незнакомого парня на пороге, из двадцати минут в коридоре с телефоном, из нескольких слов про нос и уши.
Иногда всё, что нужно, — это просто случайность, которая открывает дверь.
Остальное люди делают сами.
— — —
Летом мы поехали все вместе на дачу к маме. Это была не моя идея — это Серёжа предложил. Он написал мне в июне: «Мама зовёт на дачу в июле. Вы с Антоном поедете?» Я написала Антону — он сказал: «Если хочешь». Я написала Серёже: «Едем». Серёжа написал: «Хорошо. Я скажу маме, что нас будет четверо».
Четверо. Мама, я, Антон, Серёжа.
Это впервые за несколько лет.
Ехали на машине — пять часов туда. Антон за рулём, я рядом, Серёжа сзади в наушниках с каким-то своим подкастом. Примерно через час Серёжа вытащил один наушник и сказал:
— Антон, ты слышал про теорию о том, что каждый язык программирования — это по сути отдельная философия?
Антон сказал: «Что-то слышал. Расскажи».
И Серёжа рассказывал следующие сорок минут. Антон иногда перебивал — не чтобы возразить, а чтобы уточнить. Я смотрела в окно на уральские леса и думала о том, что не понимаю примерно половину того, о чём они говорят, — и что это совершенно нормально, и что хорошо, когда людям есть о чём говорить без тебя.
Мама встретила нас на крыльце. Она маленькая, быстрая, с короткой стрижкой и постоянно немного взволнованным выражением лица — как будто всё время что-то проверяет мысленно: выключила плиту, взяла ли зонтик, не забыла ли про лекарства. Она обняла меня, потрепала Серёжу по голове — он давно выше её на голову, но она всё равно тянется, — и посмотрела на Антона.
— Антон, — сказала она. — Мы почти не виделись. Проходи, я пироги поставила.
Антон сказал: «Спасибо». Зашёл. Поставил сумки в угол прихожей аккуратно. Мама смотрела на него с таким видом, каким смотрят на незнакомого человека, которого давно хотели рассмотреть нормально.
За ужином она расспрашивала его — осторожно, по-своему, не напрямую. Сначала про работу: «Программирование — это сложно?» Антон сказал: «Привыкаешь». Потом про город: «Вы в каком районе живёте?» Антон сказал: «На Уктусе». Мама сказала: «Там хорошо, тихо». Потом помолчала и сказала: «Катя говорила, что вы с Серёжей переписываетесь теперь». Антон сказал: «Иногда. Он умный парень». Мама посмотрела на Серёжу — тот делал вид, что очень занят пирогом, — и сказала: «Ну да. В отца».
Серёжа поднял голову.
— Ты никогда не говоришь, что я в папу.
— Говорю, когда ты не слышишь, — сказала мама.
Антон посмотрел на меня. Я чуть улыбнулась.
Вечером мы сидели на веранде — мама ушла спать рано, мы втроём остались. Было тепло, пахло травой и где-то далеко жгли что-то во дворах, и дым шёл лёгкий, летний, почти приятный. Серёжа нашёл где-то старые карты и предложил сыграть в дурака. Антон сказал: «Я не умею». Серёжа сказал: «Я научу». Они играли часа полтора, и Серёжа сначала объяснял правила, а потом выигрывал раз за разом, и Антон смотрел на это с тем же чуть прищуренным видом, с которым он смотрит на задачи, которые ему интересно решить.
— Ты нарочно проигрываешь? — спросил он у Серёжи в какой-то момент.
— Нет, — сказал Серёжа.
— Тогда я что-то упускаю.
— Ты слишком предсказуемо ходишь.
— Это недостаток?
— В дураке — да.
Антон помолчал. Взял карты, посмотрел. Сыграл. Серёжа удивился.
— Вот это другое дело, — сказал брат.
Они ещё играли. Я сидела рядом, слушала сверчков и смотрела на них — на двух молчаливых людей, которые ещё год назад не знали друг друга нормально и которые теперь спорят из-за карт на веранде в Нижнем Тагиле, пока мама спит и за забором пахнет летним дымом.
Я подумала: вот это и есть семья. Не та, которая по крови, и не та, которая по документам. А та, которая как-то сложилась — само собой, или не само, или благодаря командировке и забытому сообщению — и которой теперь просто хорошо вместе.
Серёжа в конце концов всё равно выиграл. Антон сказал: «Ещё раз». Серёжа сказал: «Поздно уже». Антон сказал: «Одна партия». Серёжа сказал: «Ладно».
Я ушла спать, когда они начинали третью.
Утром за завтраком Антон сказал маме, что пироги очень хорошие. Мама сказала рецепт — долго, подробно, с какими-то тонкостями про тесто и про начинку. Антон слушал и, кажется, запоминал. Это было странно и хорошо одновременно.
— Зачем тебе рецепт? — спросила я его потом, когда мы шли по огороду.
— Вдруг пригодится, — сказал он.
— Ты будешь печь пироги?
Он подумал секунду.
— Нет. Но пусть будет.
Я засмеялась. Он тоже — чуть, одним уголком рта.
Мы уезжали в воскресенье вечером. Мама провожала нас на крыльце. Обняла меня, потрепала Серёжу. Потом посмотрела на Антона и сделала то, чего я от неё не ожидала: обняла его тоже. Он чуть замешкался — секунду — потом обнял в ответ.
— Приезжайте, — сказала мама. — Не ждите следующего лета.
— Приедем, — сказал Антон.
Она кивнула. Мы сели в машину. Серёжа снова надел наушники — но через полчаса вытащил один и сказал:
— Антон. Про предсказуемость в картах — это работает и в программировании, кстати.
— В каком смысле?
— Ну, если твой код всегда делает одно и то же при одних и тех же условиях — это хорошо. Но если ты сам мыслишь всегда одинаково — это проблема.
Антон помолчал.
— Согласен, — сказал он.
Серёжа надел наушник обратно. Антон ехал. Я смотрела на дорогу.
За окном уходил назад Нижний Тагил — трубы заводов, пятиэтажки, потом лес, потом снова дорога, ровная и длинная.
Домой.