Это должно было быть самое обычное, серое, как старая половая тряпка, утро. В небе клубилась типичная хмарь — тяжелые тучи, набухшие влагой. Рита Медведева чувствовала, как ветер пытается сорвать крышу машины, но ей было плевать. В салоне работала печка, по радио тихо бубнил какой-то утренний новостной эфир. Какое ей дело до того, что творится снаружи? Да никакого.
Сейчас Риту волновали только две вещи. Первая — время 7:46 утра. Понедельник. Ей кровь из носу нужно было успеть на завод «Пневмомаш» к восьми утра, иначе начальник цеха снова устроит разнос. Ехать оставалось минимум минут пятнадцать, и это если уповать на святое русское авось. Но Рита знала: чуда не случится.
Пока что она не сильно паниковала. Трасса пустая, по бокам — бесконечные рязанские поля. Она вдавила педаль, разогнав машину с 90 до 110 км/ч.
Рита работала в отделе кадров. Ничего выдающегося, обычная рутина, но зарплату выдавали исправно, а сейчас разбрасываться работой было категорически нельзя. В последнее время она и так играла с огнем — взяла в привычку опаздывать. Пару раз в неделю проскакивала через проходную в самый впритык. Но на прошлой неделе шеф ее поймал, и жизнь как-то разом усложнилась.
Вообще, всё в последнее время стало слишком сложным.
И виной тому была ее вторая проблема — мама. Рита так и не вышла замуж. Долго жила одна, наслаждалась свободой, и когда после смерти отца забрала мать к себе в квартиру, думала, что это временно и несложно. Сдать родную маму в дом престарелых совесть ей бы никогда не позволила.
Но шли годы. Маме скоро восемьдесят пять. И вроде бы обычная пожилая женщина, по утрам всё та же родная мамуля, заваривающая чай... Но к вечеру в ее голове словно что-то щелкало. Врачи называют это красивым выражением «синдром заходящего солнца», а Рита про себя называла это настоящим адом. К ночи мать переставала ее узнавать, бродила по квартире, прятала вещи. Приходилось запирать двери, прятать ключи, пичкать маму таблетками, водить ее в туалет. Рита опаздывала на работу именно потому, что по утрам пыталась урвать хоть минутку общения с нормальной мамой, оттягивая момент, когда вечером придется возвращаться к безумной старухе.
Сегодня она даже не успела с ней поговорить. Вылетела в панике из дома, забыв мобильник на тумбочке. От обиды на саму себя и эту проклятую жизнь на глаза навернулись злые слезы. Рита просто смотрела на мелькающие за окном сухие кукурузные стебли и сквозь мысли слушала радио.
Она прибавила до 120-ти. Диктор по радио что-то бегло затараторил серьезным тоном, и Рита краем уха зацепила обрывки фразы:
*«…до сих пор не могут оценить масштабы катастрофы. В Китае объявлено чрезвычайное положение. Правительство игнорирует предложения ООН о помощи. Спутники фиксируют полное отключение электричества в стране. В сети плодятся самые жуткие слухи, и хотя спецслужбы всё отрицают, это сильно напоминает то, что на прошлой неделе произошло в Сомали…»*
Рита раздраженно переключила на «Авторадио». К черту новости. И так тошно.
Заиграла какая-то мелодия, идеально ложащаяся на унылый пейзаж. Впереди показалась старая силосная башня, покосившийся коровник. Навстречу тащился УАЗик с прицепом. Родная, до боли знакомая хтонь. В этот миг Рите показалось, что ей снова двадцать, и всё еще впереди.
Из убаюкивающих мыслей вырвал глухой, мерзкий удар.
Прямо под колеса шлепнулась какая-то красноватая масса размером с хорошую собаку. Хлопок — и переднюю шину разорвало.
Машину сильно повело. Рита завизжала, инстинктивно дернув руль вправо. Тачка вылетел на обочину, зашуршал гравий, она выкрутила руль обратно, чудом не улетев в глубокий кювет. Машину развернуло поперек встречки, и она наконец замерла.
Сердце бешено колотилось. Рита с ужасом вспомнила про УАЗик, но мужик оказался с реакцией — успел оттормозиться метрах в десяти. Он уже выпрыгнул из кабины и семенил к ее окну.
— Жива, дочка?! — крикнул он, стуча ладонью по стеклу.
Рита посмотрела на него испуганными глазами. Худой как жердь, лицо дубленое, как старый сапог, густые усы. Типичный деревенский Кузьмич. Она судорожно кивнула.
— Я сейчас телефон из кабины захвачу, погоди! — махнул он рукой и побежал обратно.
Рита отстегнула ремень. В груди всё горело, словно туда залили кипяток. Она толкнула дверь. Ноги оказались ватными. Ветер тут же ударил в лицо ледяной пощечиной, грозясь сбить с ног.
Мужик вернулся, поддерживая ее за локоть.
— Испугал я тебя, извини. Ты как, нормально? Я-то успел затормозить, повезло прицеп пустой… А вот колесо твое, кажись, с концами. Запаска есть?
— Кажется, нет... — пролепетала Рита, чувствуя, как мир плывет перед глазами.
— Ничего, прорвемся, — усмехнулся мужик. — Пойдем глянем, что там.
Они обошли машину. От передней покрышки остались одни ошметки, словно Рита проехалась по минному полю.
— М-да, пожевало знатно, — почесал затылок мужик. — Надо бы тот кусок с дороги убрать, а то еще кто влетит.
Рита поежилась в своей нелепой дутой куртке, натягивая перчатки. Хотелось просто забиться обратно в теплый салон.
— Спасибо вам… эмм…
— Федор Ильич, — представился мужик.
— Рита. Федор Ильич, у вас камера на телефоне есть? Сфотографируете колесо для начальника? А то я свой дома забыла, он же меня с потрохами сожрет за опоздание.
— Обижаешь, дочка. Я хоть и пожилой, а аппарат у меня современный. Сейчас всё в лучшем виде сделаем.
Они подошли к месту удара. В метрах пятидесяти от машины валялся вырванный кусок резины.
— Ого, как припечатало, — хмыкнул Федор Ильич. Он наклонился, ухватился за края покрышки и потянул на себя. Края приподнялись, но середина намертво прилипла к асфальту.
Он крякнул, потянул сильнее. Ни в какую.
— Да что за чертовщина? На клей ее посадили, что ли?
— А что я вообще сбила? — Рита обхватила себя руками. — Я не видела. Просто бац — и всё.
Федор Ильич рванул в третий раз, и тут Рита заметила ЭТО. Под резиной.
— Подождите, — выдохнула она, падая на колени. — Там что-то красное. Оно прилипло к какой-то слизи.
— Слизи? — Федор Ильич тоже опустился на корточки и включил фонарик на телефоне.
Под покрышкой расплылась влажная, комковатая масса. Ветер дунул в их сторону, и Рите в нос ударил сладковатый запах гнили и горячей крови. Так, что ее едва не вывернуло наизнанку.
— Твою ж мать, — Федор Ильич отшатнулся. — По ходу, ты псину сбила. Только че она к колесу так прикипела-то?
— Я шерсти там не видела, — Рита зажала рот рукой. — Это просто… кусок мяса.
— Да на такой скорости кого угодно в фарш раскатает, — скривился мужик. — Ладно, я сейчас гайцам звякну. Тут молодые нужны, чтоб эту дрянь отскребать. И скорую тебе вызовем.
— Не надо скорую, я в порядке! — запротестовала Рита. Ей только больниц сейчас не хватало.
— Ну, как знаешь. На, сама звони, — он протянул ей телефон.
Она нерешительно взяла трубку.
— Спасибо…
— Да не за что. Ща посмотрю, может, у меня домкрат в УАЗике…
Его слова оборвал глухой, влажный шлепок.
На помятый капот ее машины сверху упало НЕЧТО. Размером с хорошую тыкву. Красное, пульсирующее, по виду точь-в-точь как та дрянь под колесом. Словно кто-то огромный пережевал кусок сырой плоти и выплюнул его прямо им на машину.
Рита задрала голову. На небе ничего не было, кроме свинцовых туч.
— Господи боже, это еще откуда? — прохрипел Федор Ильич, натягивая воротник куртки на нос. Запах стоял просто невыносимый.
— Этого же здесь не было? — Рита чувствовала, как по спине течет холодный пот.
— Оно с неба рухнуло, дочка…
Она сделала неуверенный шаг к капоту. Бесформенный кусок плоти. По металлу медленно ползли густые бордовые ручейки. Это не могло быть животным. Не было ни костей, ни шерсти. Просто кусок сплошной сочащейся биомассы.
Из верхушки этого кома торчало что-то твердое и белое. Рита прищурилась, и ее желудок всё-таки не выдержал.
Это был зуб. Огромный, раздвоенный корень человеческого зуба.
Рита согнулась пополам, выблевывая скудный утренний кофе прямо на асфальт. Голова закружилась с новой силой.
— Не может быть… — прошептал Федор Ильич. В его голосе больше не было деревенской бравады. Только страх.
ШЛЕП.
Еще один удар, на этот раз на поле. Во все стороны полетели сухие стебли кукурузы. Громадный кусок мяса вмялся в землю, задрожал, словно желе, обволакивая всё, чего касался.
ШЛЕП. ШЛЕП.
Еще один упал метрах в ста. Затем еще один — прямо за УАЗиком.
Рита смотрела вверх. Тучи бурлили. Из них, как черные капли чернил, падали сгустки. Приближаясь к земле, они обретали багровый цвет и форму.
Небо тошнило тухлой плотью.
Сгусток размером с кулак шлепнулся в сантиметре от руки Риты, обдав ее лицо горячей, липкой кровью.
— В МАШИНУ! — заорал Федор Ильич, хватая ее за плечо. — БЕГОМ!
И в этот момент кармическая ирония, или просто русская слепая судьба, показала свое истинное лицо. Кусок мяса размером с мешок картошки рухнул прямо на правое плечо старика.
Удар был такой силы, что Федора Ильича бросило на асфальт. Он дико закричал.
— Боже мой! — Рита кинулась к нему.
Эта дрянь намертво прилепилась к его телу. Она обволакивала плечо, шею, лицо, плавясь и растекаясь по старой куртке, как живая кислота. Старик хрипел, сучил ногами.
— Сними! СНИМИ ЕЕ, СУКА, КАК БОЛЬНО! — вопил он.
Рита сунула его телефон себе в карман и вцепилась обеими руками в мясной ком. Как только ее пальцы вошли в теплую массу, она почувствовала, как эта дрянь чавкает, засасывая перчатки. Гнойная жижа просочилась сквозь ткань, обжигая кожу.
Она дернула со всей дури, но масса ни на миллиметр не сдвинулась. Она словно стала единым целым с Федором Ильичом. А Рита поняла, что ее руки намертво завязли внутри.
— Сильнее тяни! — плакал старик.
— Я застряла! — закричала Рита, в панике дергая руками. Она попыталась упереться ногами в асфальт, но лишь протащила деда по земле.
Мясной дождь усиливался. Шлепки раздавались всё чаще. Крыша ее машины прогнулась под ударом огромного куска. Три куска снесли лобовуху УАЗику.
Рита начала биться в истерике. Инстинкт самосохранения отключил в ней всё человеческое. Она начала с силой выкручивать кисти, пытаясь вылезти из собственных перчаток.
— Нет, дочка, не бросай! Пожалуйста, жжет! — хрипел старик.
С мерзким хлюпаньем она выдернула голые руки, оставив перчатки внутри плоти.
— Простите! Я ничего не могу сделать! Ползите под машину! — крикнула она и, поскользнувшись на крови, метнулась к своей машине.
Запрыгнула в салон и захлопнула дверь ровно в тот момент, когда на крышу рухнул тяжелый шмат. Она забилась между сиденьями, вытащила чужой телефон и посмотрела в боковое зеркало.
Федор Ильич пытался ползти. Ему оставалось полметра до дверцы УАЗика, когда кусок плоти размером с книгу упал ему на ногу, приклеив ее к асфальту. Старик рухнул лицом вниз. Рита видела, как он беззвучно кричит. А потом огромный ком мяса рухнул ему прямо на спину, сломав позвоночник. Рита услышала, как он хрустнул, даже через закрытые окна. Следом еще один размозжил ему затылок.
Последий удар показался Рите милосердием над стариком.
Она зажала уши руками и закричала. Дождь из мертвечины лил сплошным потоком. Окна машины постепенно скрывалось за красной, пульсирующей массой. Свет исчезал. Через несколько минут салон погрузился в удушливую темноту. Звуки стихли.
Она не знала, сколько просидела, свернувшись в позе эмбриона. Вонь гниющего мяса просочилась в салон почти сразу. Сначала от нее резало глаза, потом Рита просто перестала ее замечать.
Машина превратилась в могилу. Красный свет едва пробивался сквозь щели между шматками плоти, облепившими стекла. Рита дрожащими руками нащупала телефон мужика. Включила фонарик.
То, что она увидела, заставило ее завыть от ужаса.
Почти все стекла были целы, кроме заднего — оно пошло паутиной и держалось только за счет той массы, что давила снаружи. Мясные комья расплющились по стеклам, обнимая машину. Рита почувствовала себя Ионой во чреве кита.
Она бросилась к двери, дернула ручку и навалилась всем телом. Бесполезно. Масса снаружи держала металл, как саркофаг. Она попробовала все двери. Ни одна не поддалась.
Попыталась позвонить в 112, но связи не было. Толща плоти глушила сигнал.
В приступе панической ярости Рита начала бить ногами по боковому стеклу. Хотела разбить его и прорвать себе путь наружу. Она била, пока не вывихнула лодыжку, взвыла от боли и рухнула обратно на сиденье.
Тишина давила. И вдруг сквозь нее она услышала едва различимый звук.
Хрусть. Хрусть.
Кто-то шел по улице. Как будто по сухому насту или осенней листве.
Шаги приблизились к машине.
— Эй? — раздался приглушенный, старческий голос. — Есть кто живой?
— ДА! — заорала Рита, бросаясь к стеклу. — ПОМОГИТЕ! Я ЗДЕСЬ! Я ЗАСТРЯЛА!
— Ох ты ж… — пробормотал голос. — Завалило тебя знатно. Оно присохло всё. Сейчас, погоди, у меня в доме инструмент есть, я ломик принесу.
— Да! Спасибо! Умоляю, быстрее! — плакала Рита.
Шаги зазвучали быстрее, удаляясь. Она прижалась лбом к стеклу. Спасет! Точно спасет.
И тут шаги резко оборвались.
Тишина. А потом раздался стон. Долгий, переходящий в захлебывающийся кашель.
Человек снаружи выругался, потом раздался хруст и дикий визг.
— Что?! Что там?! — орала Рита, колотя по стеклу.
Сквозь визг прорвался хриплый шепот:
— Не выходи… сиди там… оно растет… Господи, оно…
Снова Бульканье. Тишина.
Рита схватила телефон и ударила рукояткой по стеклу. И в этот момент масса снаружи шевельнулась.
В свете фонарика Рита увидела, как небольшой участок плоти размером с теннисный мячик треснул посередине и раздвинулся.
Под ним оказался глаз.
Огромный, мутный, человеческий глаз с голубой радужкой. Он бешено вращался, пока не сфокусировался на Рите. А потом моргнул.
— Нет… нет, нет, нет, — зашептала она, отползая назад.
Справа послышалось чавканье. Еще один кусок разошелся, обнажив карий глаз с лопнувшими сосудами. За ним еще один. И еще. Вскоре каждый кусок мертвечины, облепивший ее машину, открыл глаз. Десятки, сотни мертвых глаз молча пялились на нее сквозь стекла.
Рита выронила телефон. Свет погас. В темноте она чувствовала на себе их мертвый, всепоглощающий взгляд.
***
Батарея на телефоне Федора Ильича показывала 15%. Время — 16:55.
В салоне стало жарко, как в парнике. Температура снаружи была около ноля, но плоть грела машину. Мясная баня. От мысли, что она может просто свариться заживо в этом гниющем маринаде, Риту передернуло.
Она вспомнила маму. Если Рита не вернется, она просто умрет от голода. Или выйдет на улицу.
Мысли о маме сработали как разряд дефибриллятора. Рита схватила телефон. Нужно было выбираться. Она посмотрела на экран — связи по-прежнему не было. Но когда она перелезла на заднее сиденье, случилось чудо. Появилась одна «палочка».
Пальцы летали по экрану. Гудки. Боже, только возьми трубку.
— Алло? — раздался дребезжащий, слабый голос.
— Мама! Мамочка, это Рита! Ты жива?!
— Кто это? — равнодушно спросила мать. В любой другой день это вывело бы Риту из себя, но сейчас это были лучшие слова, которые она слышала за всю свою жизнь.
— Рита! Твоя дочка! Мам, у тебя всё хорошо?!
— Ну конечно, Ритуля. Что мне сделается?
Слезы градом покатились по щекам Риты. Значит, до города эта дрянь не добралась? Или просто бетонные стены дома ее спасли?
— Мам, а что на улице? В телевизоре что говорят?
— Да ничего особенного. Дождь прошел. Вот думаю, надо цветы на клумбе полить сходить…
У Риты все оборвалось внутри.
— МАМА! Стой! Не смей выходить из дома! Слышишь?!
— Да что ты кричишь? Цветам вода нужна.
— ГОСПОДИ, МАМА! — Рита сорвалась на крик. — Просто дождись меня! Ни выходи на улицу! Я скоро буду! Пожалуйста!
— Ну ладно, ладно. Приезжай, вместе польем.
— Я люблю тебя, мам, — всхлипнула Рита. Связь оборвалась. Батарея: 3%.
Рита заорала, как озверелая, перекатилась на спину и начала молотить двумя ногами в заднюю дверь. Боль в вывихнутой лодыжке отдавала в глаза белыми яркими вспышками, но она все била и била.
Щель между дверью и кузовом начала медленно расширяться. В нее пробился тусклый серый свет.
И тут же в эту щель проскользнуло *оно*. Тонкое, склизкое щупальце из плоти. На его конце темнело что-то похожее на человеческий ноготь. Оно слепо шарило по сиденью.
Стекло сзади жалобно хрустнуло, и сквозь трещины поползли новые отростки, увлекая за собой осколки. Они тянулись к ней.
Батарея: 1%.
Рита ударила каблуком прямо по щупальцу. Раздался мерзкий писк, из отростка брызнула густая слизь, приклеив ботинок к обивке. Рита рванула ногу, вынесла дверь с петель и вывалилась наружу.
Она ожидала увидеть всё что угодно. Но только не это.
Пейзаж вокруг изменился до неузнаваемости. Привычные рязанские поля превратились в адский ландшафт, который рисуют на страшных картинах. Земля, поля, асфальт — всё было покрыто толстым, запекшимся слоем багровой плоти. Оно хрустело под ногами, как кровавый наст. Деревьев не было. Вместо них торчали бесформенные костяные столбы.
Поодаль стоял дом, облепленный сухими струпьями, словно болячкой. Силосная башня рухнула, не выдержав веса налипшего мяса.
А потом Рита увидела того самого мужика, что хотел ее спасти.
Он стоял на коленях между ее машиной и домом. Кусок плоти впился ему в лодыжку. Оттуда, разрывая штанину, вверх по ноге ползли мясистые лозы. Они оплетали его тело, уходили под куртку, вздуваясь буграми под тканью. Голова мужика была запрокинута, челюсть вывихнута и неестественно сильно распахнута. Из его рта, прямо из глотки, рос огромный пульсирующий цветок из плоти. Его лепестки жадно ловили воздух, а по толстому стеблю перекатывалась кровь, которую качало еще живое сердце человека.
Мужик был жив. Его глаза в ужасе смотрели на Риту. Из груди вырвался сиплый свист.
Рита попятилась. Он скосил глаза вниз. Рита посмотрела себе под ноги и увидела, как из кровавого наста тянутся тонкие, как папоротник, красные усики. Они реагировали на тепло. Стоило ей задержаться, и они начинали обвивать ботинки.
Она поняла. Эти «растения» — капканы. Они ждали, когда к ним приблизится свежее мясо.
Рита благодарно кивнула мужику. Помочь ему было уже невозможно. Она побежала к дому, стараясь наступать на сухие, запекшиеся участки. Под одним шагом что-то жалобно хрустнуло. Рита опустила взгляд и увидела вдавленные в плоть наручные часы и остатки чьей-то руки.
Гараж был открыт. Внутри стояла старая, ржавая «Нива». Ключи торчали в замке зажигания — типичная деревенская беспечность. Или хозяин просто не успел добежать до машины. Рита прыгнула за руль, завела мотор и выжала газ. Тяжелая машина со скрежетом вырвалась из гаража, сминая мясные наросты колесами.
По дороге в город она видела вещи, которые навсегда убили в ней способность улыбаться. Она видела коров в полях, превратившихся в гигантские, стонущие кусты из кишок и костей. Видела машины на обочинах. Двери распахнуты. Тех, кто пытался убежать, плоть поглотила прямо на дороге.
Она проехала мимо «Жигулей». На капоте застыли двое — мужчина и женщина. Женщина упала, и лозы уже проросли сквозь ее лицо. Мужчина вцепился в стебли, пытаясь вырвать их из ее рта, но лозы обвили его руки и срослись с ними. Они смотрели друг на друга мертвыми глазами, навеки скованные этой жуткой свадьбой.
Самое страшное она увидела на подъезде к городу.
В поле догорал рухнувший военный вертолет Ми-8. Огонь выжег плоть вокруг, образовав спасительный черный круг голой земли. Рита смотрела на огонь с надеждой.
Но вдруг тучи над вертолетом закружились воронкой. И из них открылся огомный глаз.
Из черных небес опустилась рука. Вернее, нечто грандиозное, состоящее из переплетенных щупалец, толщиной с останкинскую телебашню. Эта адская дрянь раскрыла «пальцы», и из них, как горсть песка, посыпались тонны новой биомассы. Мясо рухнуло на горящий вертолет, мгновенно затушив пламя.
Космический садовник заботливо удобрял свою грядку.
Для них мы просто навоз, в тот же момент осознала Рита. Просто чертово удобрение.
Город был мертв. Панельные пятиэтажки покрылись язвами и красным мхом. В окнах магазинов бились приклеенные к стеклу изуродованные люди, больше похожие на манекены из кусков мяса.
Рита влетела в свой двор, снося бампером какие-то пульсирующие коконы. Ее хрущевка обросла красной слизью до третьего этажа.
Она вывалилась из машины и побежала к палисаднику у окон.
— МАМА! — закричала она.
Мама стояла на коленях возле своей любимой клумбы. В руке она сжимала зеленую пластиковую лейку.
Ее глаза нашли Риту. Они были всё такими же светлыми и добрыми. Но из-под воротника ее халата уже ползли толстые, влажные красные вены, впиваясь в шею.
Рита бросилась к ней, упала рядом на колени, обнимая маму, плевать на то, что лозы тут же потянулись к ее собственной куртке. Впервые в жизни Рита была благодарна деменции.
Мама не понимала, что умирает. Она не чувствовала творящегося вокруг ужаса.
— Я люблю тебя, доченька, — ласково сказала мама, гладя Риту по волосам рукой, сквозь которую уже прорастали кровавые стебли.
— И я тебя, мамочка, — захлебываясь слезами, ответила она ей.
Мама посмотрела на клумбу, затянутую гниющей плотью, и задумчиво произнесла:
— Знаешь… А мне кажется, цветам сегодня вода не нужна.
Рита рассмеялась сквозь слезы, закрыла глаза и позволила корням утянуть их обеих в кровавую, чавкающую землю.