Глава 27. Поединок
По случаю субботы на Миллионной улице было не протолкнуться, а калейдоскоп лиц превышал вообразимые пределы. Лыкову попались даже два японца с самурайскими мечами, и один совсем уж странный человек, смуглый, длинноволосый и замотанный в цветастую скатерть с бахромой. Вспомнив читаные в детстве романы Фенимора Купера, сыщик решил, что это, скорее всего, американский индеец. А именно гурон… Множество кабачков, портерных и кафе были забиты посетителями, которые расплачивались за выпивку песком или самородками: у каждого имелись при себе маленькие весы, и золото так и кочевало из рук в руки. Дома вскоре сменились палатками и простыми навесами с земляным полом, но на одном из них было написано на трех языках: «Лучшая дорожка для боулинга во всей Манчжурии», а на другом — «Галерея живописи». Обнаружились даже цирковая труппа с жонглерами и фокусниками, и зверинец! Уличные торговцы предлагали Лыкову жинг-зенг[156] и опиум. Гулящие женщины призывно тянули гостя за рукав, он лениво отмахивался, и жрицы любви мгновенно находили ему замену. Никто другой Лыковым не интересовался, зато он вертел головой, как птенец. Народ вокруг веселился от души, но даже пьяные не буянили и не ругались — видать, строго их прищучил Пашка Прокудин. Показался по улице крупный парень с револьвером — здешний полицмейстер. Его дружески приветствовали, приглашали выпить; он всем улыбался, хлопал кого-то по плечу, но не пригубил ни капли и весьма строго посматривал по сторонам. Увидев незнакомое лицо, подошел и вежливо поздоровался, но взглядом быстро обнаружил на Лыкове оружие и напрягся. Алексей по-французски объяснил полицмейстеру, кто он и откуда взялся, и тот отправился дальше, пожелав гостю приятного времяпрепровождения.
Вскоре сыщик добрался до городской окраины. В отличие от Кары, облепленной погаными и опасными слободами, Желтуга сформировалась как единое целое. Кончалась идущая от центральной площади улица, и начиналась степь. Вдали виднелось несколько групп строений — это были старательские артели, обособившиеся на разрабатываемых ими участках. По словам Фашши, отделялись обычно чилийцы и аргентинцы; европейцы и азиаты предпочитали жить в «столице». Правда, китайцы основали собственный квартал, один из самых густозаселенных. На севере дома выходили прямо на берег реки, и кое-где, не смотря на субботу, сидели люди с лотками. Четверо ражих ирланцев с руганью подняли из воды большой жестяной ящик с гофрированным поддоном, не менее трех саженей в длину, и принялись сливать из него ртуть в подставленное сито; когда слили всё во флягу, на сите отложилось несколько унций золотого песка…
Рядом со старателями мирно располагались компании с выпивкой и закуской, играла губная гармоника, горели костерки. Тут же киргизы поили верблюдов — этих огромных животных в городе было больше, чем лошадей. Глазея по сторонам, Лыков чуть не провалился в узкий глубокий шурф; оттуда, из-под земли, ему крикнули что-то грубое на незнакомом языке. Присмотревшись, Алексей увидел, что целые горы нарытого грунта густо разбросаны вокруг: это разрабатывались подземные золотые жилы. Бамбуковые колышки указывали их залегание и обозначали также участки; ширина последних была около пяти саженей, а длина более пятидесяти, и колышки уходили далеко к горизонту.
Общее впечатление от «Китайской Калифорнии» было удивительное. Огромная толпа всякого сброда, съехавшегося со всего света, добывает золото — источник раздоров и преступлений — и при этом город живет спокойной и веселой жизнью! Такого ощущения личной безопасности Лыков не испытывал даже в Санкт-Петербурге. Руперт подтвердил давеча, что за нарушение законов в Желтуге было казнено менее десяти воров и убийц, и этого оказалось достаточно: во всем городе нет теперь замков!
Полюбовавшись своеобразным манчжурским пейзажем, Алексей вернулся обратно на Орлиное поле и, как тут же выяснилось, очень вовремя. Большая толпа, человек в двести, сгрудилась перед правительственным сараем; над ней, как каланча, возвышался Павел Прокудин и, агрессивно жестикулируя, кого-то обличал. Народ одобрительно ревел на двадцати языках сразу; в частности, слышалось родное «мать его ети» и «налить, как богатому».
Полюбовавшись своеобразным манчжурским пейзажем, Алексей вернулся обратно на Орлиное поле и, как тут же выяснилось, очень вовремя. Большая толпа, человек в двести, сгрудилась перед правительственным сараем; над ней, как каланча, возвышался Павел Прокудин и, агрессивно жестикулируя, кого-то обличал. Народ одобрительно ревел на двадцати языках сразу; в частности, слышалось родное «мать его ети» и «налить, как богатому».
Встревоженный Алексей протолкался внутрь и обнаружил там Челубея, затравленно озиравшегося в этой враждебной ему толпе. Его обступили со всех сторон, толкали и обзывали. Лыков вслушался в речь Прокудина:
— …Весь день ходит, вынюхивает, выспрашивает, и всё об одном: а сколько здесь золота, и какие его запасы, и сколько за год добываете? Зачем ему это знать? А я вам отвечу: этот человек — шпион!
— Шпиён, как есть шпиён! — заорали вокруг сразу несколько человек. — Вишь какой чистый стоит, не нам чета! На головы наши грешные хочет царско войско наслать, и нас обрат в каторгу упечь!
— Товарищи! Смерть шпиону! — рявкнул на всю площадь министр внутренних дел.
— Смерть, смерть яму! — подхватила охотно толпа, и старатели кинулись было к Недашевскому, но Прокудин остановил их.
— Стойте, товарищи. Так будет совсем уж не по закону. Дадим ему шанс. Пусть этот гнус дерется со мной один на один до смерти. А? Кто кого.
— Ха-ха! — рассмеялись желтугинцы. — Это рази шанс — с тобой, иродом, один на один сражаться! Тут надо двадцать человеков с топорами, вот тогда у них будет шанс… А впрочем, что ж; нам развлечение, а шпиёну наказание. Валяй. Подеритесь, ребята!
Челубей пытался что-то объяснить, но толпе уже хотелось зрелища. «Шпиёна» вытолкнули в середину круга, и Пашка пошёл прямо на него с застывшим и страшным лицом. Вдруг несколько самых шумных горлодеров разлетелись в стороны, как кегли, и внутрь, злой и сосредоточенный, шагнул Лыков.
— Ты вот что, министр хренов, — ткнул он пальцем в Прокудина, — больно шустёр ярлыки наклеивать. Ежели Челубей шпион, то и я, значит, тоже шпион. А подерись-ка сначала со мной; может, просветление испытаешь?
Пашка внимательно осмотрел Лыкова и презрительно хмыкнул с высоты своего роста:
— Ты-то куда лезешь, сморчок неудельный? Мне с тобой драться интереса нет. Мелковат ты для меня.
Алексей, не обращая на его слова никакого внимания, загородил собой бледного, растерявшегося Челубея, снял с себя сюртук и отдал держать ему. Потом развернулся лицом к противнику и сказал:
— Хорош болтать. Бьемся!
Толпе вокруг было без разницы, кого из двоих чужаков Пашка-министр порвет первым. Гигант же осекся, задумался — убивать Лыкова ему явно не хотелось. Но было уже поздно; он кивнул головой и сказал только:
— Ты сам напросился.
Прокудин тоже скинул жилетку и принялся медленно засучивать рукава. Выражение лица он сменил теперь на звериное — авось противник испугается. Но Лыков стоял равнодушный и ожидал начала боя. Драться с желтугинским геркулесом не входило в его планы, но Челубея нужно было выручать. Разумеется, и речи не могло быть о битве «до смерти», и приходилось поэтому обдумывать тактику.
Прокудин как соперник его не смущал: тут всё было ясно заранее. Лыков брал уроки борьбы у самих братьев Медведевых, и понимал уже кухню этого действа. Борцы называют подобных бугаёв «апостолами»: огромная мышечная масса, фактура, кураж — и полная беспомощность перед подготовленным к бою человеком… Очень любят профессиональные борцы класть таких дурачков в начале турнира: публика ожидает долгой и трудной схватки, рукоплещет, беснуется, восхищается победителем — то, что нужно! Ей невдомёк, что без знания техники борьбы, при общем приблизительном равенстве физической силы «апостол» обречён. Позорить Пашку по полной программе всё ж таки нельзя — обидится и станет врагом, размышлял Алексей; но и театр перед этой братией разводить не годится. Вырубать надо с одного удара, но этим и ограничиться. Гортань? Легко ошибиться и убить магистра химии… Пах? Некрасиво как-то. Барон Витька научил его одному хорошему удару в сердце, но он тоже смертельный. Сместить чуть влево-вниз и бить поддых? Пожалуй, да…
Прокудин закончил, наконец, с рукавами, и попёр без разговоров вперед. Совсем бестолковый; надо бы его предупредить потом, что ли…
— Давай, Пашка! Отвесь по нашенски, по желтугински! — радостно заорали старатели. Из-за их спин — приметил Алексей — осторожно высовывался президент Фашши.
Министр быстро сблизился с Лыковым, выдохнул мощное «хе!», и ударил. Лыков отступил на шаг; огромный кулак долетел до его носа и замер в полувершке. Снова удар — он ушёл влево. Прямой, затем попытка шлёпнуть сверху по темени, левый боковой… Огромный детина, кряхтя от усилий, молотил воздух. Алексей делал едва заметное движение головой или корпусом, и пашкин кулак пролетал мимо. Прокудин совсем рассвирипел, ломанулся на противника, как медведь, опустился даже до удара ногой. Публика начала улюлюкать — их боец становился уже смешон. Пора!
Лыков нырнул под очередной удар правой и левым кулаком, в три четверти силы, с разворота ткнул Пашку в солнечное сплетение. Тот застыл на миг, потом сломался в поясе, затем в коленях и огромным валуном рухнул к ногам Алексея.
Всё сразу стихло, и несколько секунд стояла могильная тишина. Но затем одновременно заголосило насколько записных ораторов:
— И чё — это всё, что ли? Нет уж — до смерти, так до смерти! Такой уговор — Пашка сам нарывался! Добей его, мил человек! хватит уж аспиду кровь христианскую лить. Добей! не то мы сами…
Стало ясно, что у министра внутренних дел здесь накопилось немало врагов; самые ретивые, как шакалы, бросились к лежащему без чувств Прокудину. Пара затрещин от Лыкова быстро их отрезвила.
— Атрышь[157]! — рявкнул он так, что круг сразу расширился вдвое. — Лежачего бить? Я этого не люблю! Руперт, иди сюда.
При всеобщем молчании Алексей с Рупертом подняли и оттащили Прокудина в сторону. Поняв, что зрелище закончилось, толпа быстро разошлась. Пашка через минуту пришел в себя, с трудом разогнулся и, пошатываясь, молча ушел с площади. Лыков с Челубеем отправились в гостиницу собирать вещи — пора было уезжать.
Через два часа хозяин вызвал Алексея на первый этаж. Там с виноватым видом стоял министр, красный от смущения.
— Да, лихо ты меня, — пробасил он. — Первый раз в жизни эдак-то; но полезно, полезно…
— Конечно, полезно. Вашего брата без дубины не уверишь! Человеку опытному ты — легкая добыча, и должен это знать; а иначе следующий опытный прикончит тебя в два счета. Не надейся на массу, помни, что победы над пьяными ирландцами ничего не стоят. Учись настоящему бою! Я мог кончить тебя несколько раз, пока ты там воздух разгонял…
— Спасибо за науку. Я пришел… ну, предупредить. Перед вашим сюда приездом тут был Юс Маленький.
— И что?
— Думаю, он убил ваших курьеров. И попытается и вас перехватить на обратном пути. Жди засады.
— Понял. Спасибо.
— А за приятеля своего не обижайся — он и вправду шпион. Ты — нет, а он шпион. У него задание от Лобова, это видно по его вопросам. Нехорошие вопросы… А тебя, сдается мне, просто используют в тёмную. Ну, теперь всё; прощай.
Лыков пожал ему, в знак примирения, руку и уже пошёл наверх, когда вдруг Прокудин вернулся от дверей.
— На всякий случай… вдруг пригодится. У Юса в левом рукаве кастет с шипами. На резинке. Он встряхивает вот так вот кистью, и эта штука оказывается у него в кулаке.
Глава 28. В тайге
Ранним утром они переправились через Амур и снова оказались на российской земле. Знакомый казак ждал в тарантасе и без проволочек, вверх по Шилке, повёз их на Кару.
Уже несколько часов Лыков с Челубеем ехали, не проронив ни слова; словно чёрная кошка пробежала между ними. Яков виновато молчал, понимая, что едва не погубил их обоих столь неуклюжим выполнением лобовских поручений. Которые по-прежнему остаются для Алексея тайной… Понимал он так же, что Лыков вчера его спас, подставив под огромные кулаки Пашки-министра свою голову. Лыков тоже молчал, раздумывая, как ему вести себя с Челубеем дальше. Необходимо выяснить, зачем они на самом деле приезжали в Желтугу. Ясно, что поиск пропавших курьеров только повод; настоящая цель — обследование «Китайской Калифорнии» и оценка её золотых запасов. Но зачем это Лобову? Он что — соберёт отряд головорезов и захватит там власть? Спорная идея! Пятнадцать тысяч вооружённых старателей оторвут башку любому захватчику, если только это не регулярная армия. Кроме того, вывоз золота из Желтуги сильно затруднён, что в Россию, что в Китай. Наконец, очевидно, что жить республике не долго: войска императрицы Ци рано или поздно, но придут сюда войной. А Лобову намного выгоднее покупать из Питера золотишко за полцены, оставляя риски войны с Китаем самим старателям.
И ещё Лыков постоянно думал о Хогешат. Вчера вечером он поймал себя на наблюдении, что ему хорошо и тревожно одновременно, и понял, что совсем влюбился…
Решив пока не скандалить и не выпытывать из Челубея калёным железом его тайны, Алексей крепко хлопнул его по плечу:
— Ладно, Яша — проехали. Не можешь говорить — не говори. Плохо, что я за вас с Лобовым свою башку подставляю втёмную; убьют, а я так и не узнаю, за что. Но понимаю, что не ты это придумал… Откроешься, когда сможешь; только будь на будущее поумнее. Расскажи, пока мы в дороге, хоть то, что лишь твоя тайна: как ты во всём этом дерьме оказался. Путь у нас длинный…
— Ты имеешь в виду мою историю, с самого начала? — спросил повеселевший Челубей.
— Да. Я же вижу, что ты как будто бы пробуешь, до каких низостей уже готов дойти, а до каких еще нет. И пока не решил, можешь ли убивать людей так же равнодушно, как Пересвет.
Недашевский посмотрел на него удивленно, помолчал, потом заговорил:
— Это так заметно, да?.. Ты прав; я менжуюсь. Для уголовных — ты знаешь — люди означает только сами уголовные; все остальные хуже мусора. Мир делится на две части. Значит, с обывателями можно делать всё, что захочется и это даже сойдет за доблесть. Тут-то я и торможу! Не могу ещё так запросто, с легким сердцем, топтать не повинных ни в чём людей… Тогда стая начинает на меня коситься. Лобов умный — он меня не торопит, но развращает лёгкими деньгами. Я красивую жизнь люблю, а трудиться как большинство человечества — не готов. Вот потихоньку и засасывет меня на самое дно. Это ты сумел так поставить себя, что уголовные всё примут. Видят, что ты не их полета, а приходится терпеть, иначе башку оторвешь! Я так не умею. Подковы гнуть не хуже тебя — могу, а это нет… Ты бы знал, как мне хорошо последние месяцы около не Пересвета с Чулошниковым, а тебя! Веришь, душой отдыхаю. И завидую… Но ты рано или поздно уйдешь, а я останусь, ну и…
Изволь — вот тебе моя история. Я из хорошей семьи. Ещё Иван Грозный пожаловал нашему роду, действительно имеющему татарские корни, земли вокруг теперешнего Царёвококшайска. В нём я родился и вырос. Крохотный такой городок, тихий, спокойный. Чуть более тысячи человек населения, в том числе двадцать шесть дворян, из коих только мы, Недашевские — столбовые. Жить в Царёвококшайске, наверное, хорошо, но таким как я — скучно. Отец был бессменным уездным предводителем, но я его совсем не помню; он погиб, когда мне едва стукнуло полтора года. Его застрелил на охоте уездный казначей Колбасьев. Якобы несчастный случай, но, как потом выяснилось, этот стрюк расчищал себе место подле моей матери… У нас было тридцать тысяч капитала, да еще выкупных платежей около трех тысяч в год — большие деньги для провинции. Вскоре Колбасьев стал, не таясь, к нам заходить, потом они обвенчались. Мать была без ума от этого негодяя: ничего не замечала, никого, кроме него, не любила. Я им обоим только мешал и потому, как только исполнилось мне десять годов, сплавили меня в Казань, в военную гимназию.
Наверное, я сейчас был бы уже поручиком, да в хорошем полку: лучший строевик, гвардейского роста, сильный… Уже с четырнадцати лет на меня заглядывались и барышни, и дамы. Особенно дамы. Но я, молодой неопытный щенок в поре полового созревания, влюбился в жену унтер-офицера из нашей гимназии. Точнее, она сама меня выбрала, совратила и влюбила. Много ли надо подростку? Сочная такая была бабёнка, в свои тридцать два года. А потом спуталась с помощником командующего военным округом, генерал-майором! Сопляк-кадет стал уже мешать. Ну, и… Я поймал их в субботу в городском парке — они щебетали, целовались, генерал рвал на ней катунковскую куницу[158]. Старый дурак, прямо как и я, совсем потерял голову. У меня был с собой кухонный нож… В общем, я ранил Анфису в бок, не очень тяжело, а генерала от увиденного хватил удар.
Весь город говорил об этой истории. Общественное мнение было на моей стороне: опытная женщина действительно обнаглела и заигралась, а я еще такой рослый красавец… В итоге дело замяли, а меня просто отчислили. Анфиса, я слышал, с тех пор стала очень богомольной; генерал ходит с палочкой — ногу парализовало. Я же вернулся в Царёвококшайск.
Там к этому времени назрела своя драма. Мать состарилась и сделалась уже Колбасьеву совсем не интересна. Он был саврас[159], его держали только деньги. Поняв это, она переписала завещание так, что он получал только половину состояния; вторая половина отходила мне, и городской дом тоже. И через неделю после моего возвращения случилась беда. Я начал тогда сильно выпивать, после Казани. В тот вечер отчим подливал мне водки так охотно, что я потерял соображение и заснул. А он… он мою мать повесил. В зале, на крюке от лампы. Колбасьев придумал очень ловко: у него едва не получилось. Ты же знаешь: завещания самоубиц судом не принимаются и силы не имеют. Так вот: он изобразил всё так, словно бы мать покончила с собой. А на столе выложил её последнее завещание, оторвав нижнюю часть листа, где дата — якобы, то была её предсмертная воля. Старое завещание, по которому и дом, и земля, и капитал отходили ему, и которое мать за несколько месяцев до того поменяла, Колбасьев припрятал, чтобы потом им воспользоваться. Единственный в городе стряпчий был с ним в доле.
Представляешь мое состояние, когда я очнулся? Мать успела мне рассказать о своих новых распоряжениях, так что я сразу понял обман. И потом я знал мать — она любила жизнь. Нашла бы себе нового мужчину… Я чуть не убил тогда этого подонка, но он, по счастью для себя, успел заранее вызвать полицию для составления протокола. Получилась драка; я сломал нос помощнику исправника и побил двух городовых. Пока я с ними справлялся, Колбасьев убежал в часть и там заперся. Я пошел разносить часть… Вырвал решетку из окна, поломал мебель. Со мной долго не могли справиться и, конечно, это послужило только во вред: когда я потом рассказал следователю, что сам видел материно завещание с датой, он счел мои слова враньем.
Разбирательство шло долго; всё это время отчим жил в помещении полиции, а я у себя, в фамильном доме. Затем он добился своего: за нанесение побоев городовым я получил три месяца ареста. Колбасьев быстренько переехал в особняк, вступил во владение наследством, продал выкупные свидетельства и начал продавать уже землю и городскую усадьбу: ему надо было успеть… Но случилось непредвиденное: стряпчий, купаясь, наколол ногу и заболел заражением крови. Умер в три дня, но перед смертью, сволочь, решил спасти душу и сделал заявление о настоящем завещании моей матери. И представил подлинное завещание, второй экземпляр, с датой — видимо, оставил себе, чтобы шантажировать потом Колбасьева.
Когда отчима пришли арестовывать, он заперся, два часа держал осаду, а потом зажёг дом и застрелился.
Когда вышел я из тюрьмы, осмотрелся — пусто кругом. Родных нет, денег нет, дома нет. На мне словно проказа — все шарахаются, что в Царёвококшайске, что в Казани. Куда деваться? Делать я ничего не умею, сидение в конторе за тридцать шесть рублей в месяц не прельщает… Мог бы служить офицером, армейское дело я люблю, но после того случая кто меня возьмет? Поехал было добровольцем на войну, как ты, но не успел — кончилась. И тогда собрал я последние копейки и махнул в Петербург.
Вот город, так город! Столица! Очень он пришелся мне по душе, одна беда — жить не на что! Стыдно сказать: три месяца я альфонсом, у одной подполковничьей вдовы обретался. На бильярде играл, вышибалой в «Малоярославце» стоял. Однажды повздорил в паровом трамвае, пьяный. Вызвали городового. Ну, я и заехал ему в Харьковской губернии Мордасовского уезда город Рыльск… Бросился удирать, за мной погнались. Не знаю, что бы со мной теперь было, но, по счастью, мимо проезжал Озябликов в своем экипаже. Он посадил меня, незнакомого, на ходу и увёз. С тех пор…
Тут возница, едущий уже много часов молча, поравнялся с упавшим вдоль дороги деревом и неожиданно остановился. Всмотрелся, пробормотал что-то про упряжь, поставил коляску на тормоз и пошел к лошадям.
Лыков насторожился. Голос у кучера был неестественный, а поваленное дерево похоже на знак. Он осторожно тронул Челубея рукой, сказал шёпотом:
— Приготовься и делай, как я.
Вдруг возница подобрал полы армяка и кинулся в кусты. Мгновенно Лыков с Недашевским выкатились из тарантаса; тут же из кустов загрохотали выстрелы, и пули зашлепали по кожаному верху и бортам коляски. Алексей, не теряя ни секунды, рванул в тайгу, прочь от дороги, чтобы не достали верховые. Над головой свистело, летели щепы от сосновых стволов. Винтовок он насчитал четыре; одна била прямо у них на пути. Алексей действовал быстро и четко, как заведенная машина. Налетел на куст, из которого стреляли, увидал жёлтое скуластое лицо карыма[160]. Ударил ногой прямо в переносье, вырвал винтовку, снял в секунду подсумок и помчался дальше, прикрываясь деревьями. Сзади, пыхтя и ломая ветки, летел Челубей.
Так они бежали не меньше часа, пока хватило сил. Потом рухнули в траву, долго и тяжело отпыхивались. В глазах у Алексея стояли красные круги, сердце колотилось о ребра, но главное — они оба были живы.
— Вот так наши фельдъегеря и попались… — сказал он наконец, поворачиваясь к Челубею. Тот смотрел на него с благоговейным ужасом.
— Как ты догадался?
— Дерево.
— Какое дерево?
— Там лежало дерево.
— Ну и что? Вдоль дороги полно деревьев валяется.
— Это было свежесрубленное. Конечно, знак для возницы, где он должен остановиться.
— Ни в жизнь бы не догадался! — пробормотал Яков. — Опять ты нас спас. Вот только что нам дальше делать? Где тут север, где юг, где Усть-Кара?
— От Игнашина до Усть-Кары триста восемьдесят верст; мы проехали из них примерно сто пятьдесят. Вон там запад, но нам теперь туда нельзя.
— Ждут?
— Ждут. И у Саблина в доме будут ждать, и на всех въездах, и почтовые станции предупреждены. У Бардадыма людей много, чтобы нас атукать[161]. Придется пробираться тайгой.
— А куда идти-то? Если нас везде ждут… — истерично выкрикнул Челубей.
— Яков! Ты чего? Всё хорошо. Все просто замечательно! Они нас не убили, хотя имели все шансы. И не ранили, а с раненым в тайге — беда. Заляжем сейчас где-нибудь, осмотримся — и прикончим Бардадыма. Сразу всё и прекратится. Анисим Петрович ведь велел его списать, так?
— Так…
— Свищёв — всего-навсего человек, а человека всегда можно убить… Я так полагаю, зажился он на этом свете. Закроем его, вся свора тут же передерётся из-за наследства, а мы спокойно поедем домой.
— Ха, все просто! — мгновенно, как ребенок, повеселел Челубей. — И ты, как обычно, прав. Ну, Лука Лукич, готовь порошицу[162] — мы идем!
— Придется прошлёпать верст двести по тайге. Без компаса и провизии, по незнакомой местности. Если не найдем тропу, больше двадцати верст в день делать не сможем, а жрать захотим уже к вечеру. Шесть или семь дней пути…
— Я уже голодный, — признался Челубей.
— Не бойся. Волку зима за обычай. Бывший пластун в лесу не пропадет, тем более с винтовкой. Выберемся. А пока давай устроим ревизию наших припасов.
Они вывернули карманы и оказалось, что в наличии имеются: три револьвера и пятьдесят патронов к ним; трофейная «пибоди» с десятью зарядами; семь паспортов; три тысячи рублей наличными и на пятьдесят тысяч ассигновок; одна папироса; спички; нож в сапоге у Лыкова.
— Лучше бы вместо денег были сухари, — прокомментировал Алексей. — У медведя еды не купишь… Но самое главное имеется — спички при нас. Давай сюда папиросу.
И отобрал у Челубея, не обращая внимания на его протесты, последнее курево. Высыпал табак себе в рот, разжевал и намазал получившейся массой подошвы сапог им обоим.
— Думаешь, у них и собаки имеются?
— Если бы я устраивал засаду в лесу, у меня бы были. Так что, сидеть некогда. И учти — август, время охоты на «горбачей»; смотри в оба.
Сделал шаг, потом вдруг остановился и сказал, как бы себе под нос:
— А у меня сегодня день рождения.
— Поздравляю, — пробормотал Челубей. — Веселый праздник получился.
— Ничего, Бог любит пехоту. Вперёд!
И началась их таежная одиссея. Собаки у свищёвских людей действительно оказались: они услышали отчетливый лай. Вскоре попался ручей. Лыков повел их разутыми по воде на восток; шли около версты. Вылезли на камень, чтобы не оставлять следов. Обулись и далее осторожно, стараясь не шуметь, двинулись на север. Шли до темноты. Заночевали в яме от вывороченой лиственницы; жечь костёр Лыков запретил.
Утром следующего дня Алексей внимательно присмотрелся к Якову и извлёк у него из шевелюры парочку клещей. Тот в ответ вытащил из лыковской бороды трёх. После этого они разделись, вывернули наизнанку одежду и обнаружили в швах и на своих телах ещё несколько этих опасных тварей; решили проверяться так почаще. Закончив туалет, голодные и усталые, взяли путь на запад. Очень донимала мошка: она забивалась в рукава, лезла за воротник, жалила открытые части тела, путалась в волосах. От её всепроникающих укусов можно было сойти с ума, и ничего нельзя было с этим поделать. Лицо и руки у путников быстро распухли и невыносимо зудели. Лыков советовал терпеть: это просто нужно было пережить. Через два дня наступит привыкание организма и опухоль спадет, а самые укусы уже не будут таким болезненными, сказал он. Челубею оставалось только поверить в это… По расчетам Алексея, от шоссе на Нерчинск их отделяло вёрст двадцать-двадцать пять — достаточно безопасно; найти беглецов было уже невозможно. Людям Бардадыма оставалось только дожидаться их в населенных пунктах и на дорогах — должны же они когда-нибудь выйти из тайги…
Лес, окружавший двух путников, был огромным, тёмным, наполненным какой-то невидимой жизнью: то ли звери, то ли лешие. Верхний этаж в этом тесном скученном мире занимали кедры, ели и редкие тополи. Некоторые из них были просто огромными: до пятнадцати саженей в высоту и более двух — в обхвате. Чуть ниже шли черная и белая берёзы, манчжурский орех, даурская лиственница и амурская пихта. В подлеске замечались калина, жимолость, таволга; много было лещины и шиповника. Земля под деревьями была усеяна валежником, по которому сплошным цветным ковром стелились мхи и лишайники. Челубея поразили обилие и яркость цветов: из коляски тайга казалась более скучной и серой. Ярко-розовый бадьян, синие бутоны борца, белые гроздья чемерицы чередовались с желтыми ирисами, голубыми василистниками и красными зорками; вот только цветы эти совсем не пахли. И повсюду — огромные разлапистые папоротники, как застывшие зеленые взрывы. Глаз быстро уставал в теснине леса от отсутствия перспективы, и возникало болезненное, нервозное желание смотреть вдаль, увидеть хоть что-нибудь на расстоянии, а не у себя под ногами… Там же, где в сплошной чаще возникал прогал и куда путники поначалу радостно устремлялись, обнаруживались или топь, или бурелом, или свежая гарь. Приходилось обходить их, часто подолгу — две-три версты кругом по тайге, что ещё более утомляло ходоков. Вскоре выяснилось, что они двигаются по широкой долине, с обеих сторон которой, изредка видимые с гарей, тянутся украшенные гольцами сопки.
Обычному человеку было бы неуютно и даже страшно в этом сумеречном мире, но Лыков шел вперед споро и уверенно, размеренным шагом, экономя силы. Очень быстро им стали попадаться следы зверей; дважды мелькали в зарослях гураны[163], часто вспархивала из-под ног дичь, много было белок, зайцев и бурундуков. Красивая оранжево-желтая иволга, размером с приличного голубя, едва не села Челубею на картуз. За кустом хрюкал и чавкал невидимый кабан. Красные полевки и мыши-экономки выскакивали с писком прямо из-под ног. Серые птицы с красным горлом — Лыков сказал, что это сибирские соловьи — безбоязненно заливались над самым ухом и склёвывали мошку чуть ли не с носа. Алексей сказал на это мясное изобилие, что стрелять они будут завтра, а сегодня у них постный день. Сделали три привала. На еду пошли ягоды казачьего можжевельника, боярки и мунталы; Лыков сьел несколько сухих груздей, но без соли они оказались невкусными[164]. Еще Алексей удачно отыскивал в траве темно-зеленые стрелы черемши, которая особенно понравилась Челубею. Попался однажды ручей, и они напились досыта необыкновенно чистой воды. В ручье обнаружился хариус, но поймать его они не сумели. Зато Лыков наполнил водой свой кожаный картуз, туго завязал его носовым платком, и получился небольшой бурдюк, очень выручивший их вечером.
Часа в три пополудни Алексей радостно ойкнул — они вышли на тропу. Не то звериная, не то человечья, она вела строго на запад, куда и требовалось. Идти стало заметно легче. Лыков продвигался первым, с винтовкой на плече, и зорко смотрел по сторонам. Внезапно он остановился, как вкопанный; Челубей с разбегу уткнулся в его широченную спину, тихо ругнулся и тоже застыл.
— Что? — шёпотом спросил он.
— Погляди вон на то дерево справа. Ничего не замечаешь?
Над тропой стояло дерево, такое же, как тысячи других вокруг.
— Нет…
— Оно чуть наклонено в сторону тропы, и есть точка излома. Подозрительно.
— Ты перечитал в детстве рассказов про Чингаггога. Пусти лучше меня в авангард.
Но Лыков не пустил. Он вытянул вперёд руку с толстой палкой, что выломал себе в дорогу, и принялся шарить ею в траве. За два аршина до подозрительного дерева палка за что-то зацепилась. Алексей потянул, раздался короткий свист, что-то щёлкнуло и огромный ствол быстро и бесшумно рухнул поперёк тропы.
— Была бы косуля, её бы раздавило.
— Был бы я, и меня бы пришмякнуло, — пробормотал подавленный Челубей, и после этого уже не просился идти первым. До конца дня им попалась ещё одна ловушка: бревно висело горизонтально над головой, подвешенное на конском волосе. Сбросили и его… Лыков сказал, что такие ловушки убивают больше беглых, чем косуль, но бурятов это мало тревожит — от беглых им тоже прибыль.
— Нет…
— Оно чуть наклонено в сторону тропы, и есть точка излома. Подозрительно.
— Ты перечитал в детстве рассказов про Чингаггога. Пусти лучше меня в авангард.
Но Лыков не пустил. Он вытянул вперёд руку с толстой палкой, что выломал себе в дорогу, и принялся шарить ею в траве. За два аршина до подозрительного дерева палка за что-то зацепилась. Алексей потянул, раздался короткий свист, что-то щёлкнуло и огромный ствол быстро и бесшумно рухнул поперёк тропы.
— Была бы косуля, её бы раздавило.
— Был бы я, и меня бы пришмякнуло, — пробормотал подавленный Челубей, и после этого уже не просился идти первым. До конца дня им попалась ещё одна ловушка: бревно висело горизонтально над головой, подвешенное на конском волосе. Сбросили и его… Лыков сказал, что такие ловушки убивают больше беглых, чем косуль, но бурятов это мало тревожит — от беглых им тоже прибыль.
Ночевали они на берегу ручья. Он тоже оказался заселён крупными хариусами. На этот раз Алексей обстругал прут, разделся и пошёл бить рыбу, как острогой. Быстро добыл четыре штуки, и они запекли их вместе с масляниками, а на десерт у них была брусника.
— Эх, — сказал повеселевший Яков, — ещё бы соли щепотку, так совсем было бы славно. Алексей, ты же всё можешь — добудь и соли!
— Завтра, когда стрельнём птичку, — пообещал тот.
Развели костёр и легли спать по очереди. Челубей выбрал вторую смену — устал. В два часа ночи Лыков разбудил его, сдал пост и задремал. Проснулся от ощущения опасности. Уже светало; костёр погас. Челубей сидел, прислонившись спиной к дереву, и храпел. За кустом напротив кто-то стоял — то ли человек, то ли крупный зверь. Стараясь шевелиться незаметно, Алексей нащупал в кармане револьвер, взвёл его и выстрелил в сторону куста прямо сквозь сюртук. Раздался визг и треск ломаемых сучьев; существо обратилось в бегство. Вскочившему на ноги Недашевскому Алексей молча отвесил крепкую затрещину, и тот не решился оправдываться.
Утром, умывшись из ручья и доев рыбьи хвосты, они привычно двинулись на запад. Лыков шёл с винтовкой на изготовку: он хотел добыть на обед мяса. Дважды крупные копалухи[165] выпархивали из-под ног, и дважды же улепетывали зайцы, но он не успевал выстрелить. Наконец через час им попался черный рябчик, иначе именуемый дикушей. Довольно крупная птица черно-бурого окраса, с красными «бровями», посмотрела на людей без всякого интереса и продолжила что-то клевать. Дикуши отличаются крайней доверчивостью, почему и истребляются в огромных количествах местным населением и беглыми; их легко ловят, например, петлей на палке. Такового орудия у Алексея не было и он просто отстрелил дикой курице голову; на обед у них получилось замечательное жаркое. Сдерживая обещание, Лыков раскурочил винтовочный патрон и добыл из капсуля порох, который и пошёл заместо соли. «В тайге всё хорошо, было бы только горячо да много», привёл он старую каторжную поговорку, тщательно обгладывая кости. Челубей от удовольствия и сытости даже уснул…
Отдохнув, двинулись дальше. Перешагивая очередной ручей, Лыков решил проверить свои предположения. Он зачерпнул со дна в горсть и увидел чёрный железистый песок. Это был шлиф — неизменный спутник россыпного золота. Алексей отвалил камень, удобно лежащий посередине протоки, и порылся под ним. В руках у него оказались четыре тяжелых окатыша тусклого желтого цвета, размером с ноготь большого пальца и поменьше — самородки.
— Держи подарок, — бросил он два окатыша в ладонь Челубею. — Вот так его и добывают. Камень, поваленный ствол, яма на дне… Образуется так называемый карман, в котором скапливается золото. Бывают карманы на пятдесят тысяч рублей.
Недашевский ошарашенно покатал на ладони самородки, спросил:
— Можно мне попробовать?
— Десять минут. И учти: сам понесёшь.
Но эта угроза не остановила Якова. В порыве алчности он перевернул все камни вблизи и нашёл ещё семь самородков, причем один оказался с куриное яйцо. Глаза его загорелись каким-то диким огнем, лицо покраснело. Алексей сам уже был не рад, что показал напарнику золото.
— Яков! — крепко взял он Недашевского за рукав. — Всё! Вернись в разум. Мы жизнь свою спасаем — не забыл? Нам нельзя отвлекаться и затруднять себе дорогу.
Челубей неохотно стал на тропу и они продолжили путь. Несколько раз им встречались выходы горных пород, иногда с бурыми полосами рогового серебра — керагирита. Лыков объяснил Челубею, что они идут вдоль южного склона хребта Олёкминский Становик, богатого серебряно-свинцовыми рудами. Самих гор не видно, они за лесом, верстах в пятидесяти к северу, а досюда, к Шилке, доходят лишь отдельные рудные жилы.
Солнце уже собиралось садиться, и Алексей высматривал место для ночлега, когда неожиданно прямо на тропе им попался брошенный кем-то «маршлут» — заплечный туес, с каким каторжники устремляются в бега. Туес был новенький, аккуратно закрытый. Алексей изготовил винтовку, Яков — револьвер, и они осторожно, ощетинясь стволами, двинулись вперед. Через несколько шагов им попался чайник, затем топор; их быстро подобрали. Медведь напал на беглого?
И тут в стороне от тропы они увидели четыре лежащих в ряд тела. Бородатые мужики с обритыми наполовину головами уставили в небо выкатившиеся из орбит глаза, лица искажены ужасом, пальцы вытянутых по швам рук скрючены, как от невыносимой боли, да так и застыли… А на груди у каждого, там, где сердце — аккуратно выжженная дыра размером с яблоко. Полушубки на этих местах обуглены, и видно, что непонятная рана глубоко уходит в плоть. Люди умирали мучительно и без какого-либо сопротивления.
— Что это? — сиплым шепотом спросил Челубей. Лыков внимательно и быстро осмотрел убитых, молча махнул Якову рукой и почти бегом зашагал прочь.
Они шли так до полной темноты и ещё какое-то время в ночи, стремясь подальше уйти от страшного места. Наконец продвигаться стало уже совсем невозможным, и они приткнулись под кустом черной березы на краю поляны. Челубей долго ворочался, а когда всё-таки заснул, часто вскрикивал во сне. Алексей же сел так, чтобы видеть тропу, и просидел всю ночь с винтовкой на коленях.
Утром они снова двинулись в путь. Без воды и почти без пищи идти становилось все труднее, и сильно донимала мошка. Вскоре тропа вывела их к очередному ручью; деревья над головами расступились, показалось голубое небо, выглянуло солнце и стало чуточку веселее. Алексей порылся в найденном вчера «маршлуте» и обнаружил там несколько фунтов сухарей. Они жадно съели их почти целиком и запили чаем на смородиновом листе, сваренном в новообретенном чайнике — получился горячий обед.
Челубей потянул Лыкова за рукав:
— И всё же: что это вчера было? Такие странные раны: словно людей сверлили раскалённым шомполом, а они и не пытались защищаться…
— От этого не защитишься, — неохотно ответил Алексей. — Я слышал о таких историях. (Он не стал уточнять, что читал это в полицейских сводках). На Алтае и здесь, в Забайкалье, иногда происходят такие загадочные вещи. В одном только случае человек выжил, хотя и был прожжён до костей. Он рассказал, что на него и его товарищей напал жёлтый шар.
— Жёлтый шар?
— Да. Он появился вечером, бесшумно, и их всех словно парализовало. Люди смотрели, всё понимали, но не могли пошевелить и пальцем. А шар, размером с яблоко, похожий на сгусток огня или электричества, медленно обошёл их всех по очереди и глубоко выжег каждого. Так же, как тех, кого мы с тобой вчера видели. Все умерли от болевого шока, но один спасся, хотя сделался калекой.
— Так что же это такое?
— Наука пока не знает. Но ясно, что это злая и разумная сила, и нам с тобой лучше с ней не встречаться.
Глава 29. У кержаков
К концу четвёртого дня пути, когда Лыков, как обычно, шел впереди, он вдруг прыгнул в сторону и выволок из куста на тропу мужичка в ветхом азяме и сбитых опорках. Тот испуганно вжал засаленую голову в плечи и стоял ни жив, ни мертв.
— Кто?
— Сулалейка, вашество-с.
— Беглый?
— Как есть святый Бог…
Лыков тщательно обыскал пленника, не нашёл ничего интересного, потом внимательно посмотрел ему в глаза и вдруг спросил:
— Есть хочешь?
Мужик опешил, потом молча кивнул. Алексей выгреб из туеса остатки сухарей и протянул ему. Поколебавшись секунду, Сулалейка вдохнул носом воздух, словно наслаждаясь запахом хлеба, и в мгновенье ока спорол все их припасы.
— Я Алексей Лыков, а это мой товарищ Яков Недашевский.
— Благодарствуйте! Давно я хлеба не едал…
— Больше ничего нет, — развел руками Алексей.
— Как это нет! — воскликнул весело Сулалейка. — Это хлебца нет, а еды-то здеся навалом, прямо под ногами лежит!
Он шагнул в сторону, ухватился за курчавые листья какого-то растения, что часто попадалось Алексею с Яковом в эти дни, и выдернул его из земли. Оторвал от ботвы крупную луковицу, подцепил желтым ногтем, ловко очистил от кожуры и протянул Лыкову:
— А попробуйте.
Тот откусил — вкусно! Мучнистая, ароматная, чуть слатимая мякоть; а главное — попадается на каждом шагу. Шесть крупных листьев лежат на земле, а еще шесть, поменьше, образуют венчик наподобие китайской шляпы. Целые островки померанцево-пурпурного цвета то там, то здесь виднелись под деревьями.
— Это сарана, первая для нашего брата в тайге еда, — пояснил их новый знакомый. — Если знаешь её, то с голода не пропадёшь: и сытная, и пользительная.
Съев по пятку клубней сараны и немного отдохнув, дальше пошли уже втроём. Сулалейка косился на новых знакомцев, наблюдал, оценивал. А вечером на привале сказал:
— Вот что, парни. Я вижу, вы не беглые, и не здешние, а какие-то непонятные. Тайн ваших не пытаю, но одно хочется знать: от кого прячетесь? От этого зависит, какой дорогой вам иттить. Мне здесь все заимки известные, кажняя падь — выведу вас, куда скажете. Только ясность дайте. Ежели от властей бегёте — то надо на Хилок заворачивать; там сёла Бичура, Маргиртуй и Билюта, в последнем имеются притоны для зимовки. Ежели от охотников на «горбачей» скрываетесь, то к Чикою нужно пробиваться; там Урлок, за ним Гутай, а зимовать лучшее всего в Коченах…
Лыков поколебался секунду, и объяснил:
— Бардадым нас ищет.
— Бардады-ы-м… — протянул Сулалейка. — Энтот дядька сурьёзный. Да не важнее важного, впрочем. Придется тогда вам ажно до Иркутска пилить — там его власти нет. Путь туда лежит, значит, через Онон и опять же через Хилок. Обойдете Байкал, или переправитесь на чём от устья Селенги, и готово. Трудно, но можно.
— Нам не убегать от него надо. Нам бы с ним встретиться, должок один отдать.
— Должок, значится, — вздохнул Сулалейка и надолго умолк, глядя в землю. Лыков пожалел, что сказал лишнего, но тоже молчал. Наконец беглый поднял голову. Взгляд у него был другой, незнакомый: серьёзный и немного грустный.
— Многие здесь хотели бы Бардадыму должок отдать. Давно по Луке Лукичу черти скучают… Помогу я вам, ребята. Потому, у меня свой счёт имеется. Товарища моего он запытал, собаками затравил, вместе с «кирюшкой»[166] своим, Юсом Маленьким. Жилу нашёл товарищ, а где, сказывать не хотел. И затравили. А мы… мы люди маленькие, мы терпим… Ежели вы Свищёву такое почтение окажете, что он от его в геенну огненную командируется, так я всюю жизнь за вас буду Бога молить. И не я один. А хорошо бы ещё и Юса!
И они пошли на северо-запад. Сулалейка объяснил, что там есть тайная деревня кержаков — староверов, пришедших сюда двести лет назад, ещё при царе Алексее Михайловиче. Податей эти люди не платят, в армии не служат, ни в каких ведомостях не значатся, будто и нет их на этой земле. Золотят только ручку заседателю[167], да иногда благочинному что поднесут, дабы не писал на них ябеды в Синод. Беглых принимают охотно, дают зимой работу и пропитание. С Бардадымом у них вражда, поэтому и здесь кержаки помогут, а главное — «губернаторский дворец» от них в сорока верстах. Значит, можно секретно обосноваться, всё разведать, обдумать, подготовить — и преподнести Луке Лукичу сюрприз…
Полтора дня пробирались они к кержакам. Теперь впереди шёл опытный бродяга, и Лыков мог немного расслабиться. Он почти неперерывно думал о Хогешат. Обещал ей вернуться через три дня, а сейчас уже девятый. Удалось ли им с братом бежать и спрятаться? Ещё долго он не сможет ничем им помочь. Нужно прикончить Бардадыма, а, наверное, и обоих Юсов; выведать у Якова секретные лобовские инструкции, связаться потом с Петербургом — какая уж тут любовь… Так что, господин коллежский асессор — шире шаг!
Деревня староверов оказалась совсем не маленькой — до ста изб. Обширное поле, засеянное рожью, окружало её, и можно было только догадываться, каких трудов стоило этим людям отвоевать землю у тайги.
За три версты от поселения кто-то невидимый окликнул их из кустов, и щёлкнул курок затвора. Бродяга ответил беззаботно:
— Свои идут, Мелентий — то ж я, Сулалейка.
И Мелентий пропустил их без разговоров.
Единственная улица деревни будто сошла со страниц учебника истории Древней Руси. Резные наличники изб; встречные бабы в поневах-разнополках и вышитых рубахах, здороваясь, кланяются чуть не в пояс; обутые в сапожки дети ходят степенно и даже скотина какая-то молчаливо-воспитанная… Около каждой избы — дымокуры для коров и лошадей, к которым жмутся не только животные, но и люди.
Из самого нарядного и большого дома вышел на крыльцо ветхий дед с бархатной лестовкой[168], седой, как лунь, с бородой в поларшина и выцветшими, всё повидавшими стариковскими глазами. Он приложил руку ко лбу, вгляделся в нежданных гостей.
— Никак ты, Сулалеюшко? А кого привёл?
— Бог в помощь, дедушка Патермуфий. Будь здоров на сто годов, а те, что прожил, не в зачёт! Я это, я, а со мной двое скрывающихся, помощи просящих.
— От кого скрываются? Мы люди тихие, богобоязненные, в мирское не суемся.
— Бардадым их ловит, убить хочет.
Словно молния мелькнула в бесцветных глазах старика. Он внимательно всмотрелся в незнакомцев, особенно задержался на Лыкове. Тот быстро выставил перед грудью кулаки, сложил указательные пальцы «домиком», потом дернул себя левой рукой за мочку правого уха, и снова сложил пальцы.
— Так ты из наших? — обрадовался было дед, но Алексей честно объяснил:
— Я не ваш, но много помогал; за это Арсений Иванович Морозов и показал сей тайный знак. Чтобы, в случае чего…
— Про Морозова слыхал, — подобревшим голосом подытожил Патермуфий. — Заходите.
И прошёл в избу, жестом приглашая следовать за собой.
В опрятной горнице полстены занимал киот со множеством икон старого письма, и стоял большой шкап с книгами в кожаных переплетах. Стены были аккуратно проконопачены, а пол выскоблен до блеска. В углу курился можжевельник, все двери в доме задёрнуты кисеей, а двойные стекла в рамах до середины заполнены внутри погибшими комарами, так, что окна почти не пропускали свет. Дед сказал, что лишь эта уловка позволяет хоть как-то жить летом: гнус пролезает внутрь рамы и там погибает, не в силах проникнуть в самый дом. Хуже приходиться скотине — той просто нет спасения до осени.
Узнав, что беглецы не ели горячей пищи пять дней, патриарх велел проворной хозяйке со звучным именем Агафоклия состряпать мясную похлебку, но дать каждому не более трех ложек. И ещё приготовить взвар от мошки — смазать беспрестанно зудевшую кожу. Пока же они пили чай из таволги с мёдом, и Патермуфий неспеша рассказывал равнодушным стариковским голосом:
— Месяц назад Бардадым пришёл на хутор к Иулиану Вальцову. Тот перевозом занимался, большие обороты имел, а жил особняком. Я его звал, а он всё не хотел с нами. Вдвоём пришли, с Юсом Маленьким. Иулиана с женою сразу убили, а потом принялись деньги-то искать, а найти не могут. Вот…
Дед подул на блюдечко, помолчал, потом продолжил:
— Да… Не могут найти, и всё. Перерыли кои места — нету. Стали детишков мучать. А у покойника два сына было: десять годов, и восемь. Так они им животы разрезали, кишки вынули и гвоздями к полу прибили. Вот… Потом зачали их за ноги вокруг стола волочить: сказывайте, где отцова казна…
Из глаза старика скатилась по щеке одинокая слеза. Лыков осторожно поставил стакан с чаем на стол:
— Это они… детей?
— Их, страдальцев. Видал я это сам, приезжал.
Стакан с хрустом сложился у Алексея в кулаке. Он вынул из ладони осколок, слизнул кровь.
— Мне бы к «губернаторскому дворцу» попасть…
— Попадёшь, милый, попадёшь. Я уж распорядился. Сегодня отдыхай, оголодал в тайге-то; а завтра Автоном тебя отвезёт и всё покажет.
До вечера Лыков с Недашевским только и делали, что ели да спали. Помылись в бане, натерлись взваром, и Алексей почувствовал сразу значительный прилив сил. Ранним утром он ушёл за околицу, разжег из хвороста небольшой, но дымный костер, разделся донага и тщательно обкурил над ним одежду. Когда вернулся, его уже ждал высокий степенный мужик со спокойными глазами и мужественным лицом, весь какой-то надёжный; в поводу он держал двух лошадей. Обе лошади были в суконных наголовниках с карманами для ушей, а старовер — в волосяном комарнике; такой же он дал и Алексею. Лыков быстро собрал всё необходимое: винтовку, револьвер, нож, кисет с молотым перцем (табака у староверов не водилось), и они с Автономом уехали. Точнее, по деревне Алексей прошёл пешком, а в лесу снял одежду и убрал в мешок, чтобы она не пропахла конским потом, а сам ехал в исподнем.
Четыре часа пробирались они по лесной тропе, на которой Автоном расставлял едва заметные зарубки. Лыков запоминал дорогу. Наконец остановились. Кержак ткнул кнутовищем в заросли подлеска:
— Вон туды полторы версты, и будет его заимка. Ведёт одна дорога, с Кары; на ней кордон. Подобраться лучше отсюдова. Внутри заплота собаки.
— Вон туды полторы версты, и будет его заимка. Ведёт одна дорога, с Кары; на ней кордон. Подобраться лучше отсюдова. Внутри заплота собаки.
— Понял. Возвращайся домой; спасибо тебе.
— Обратную дорогу точно сыщешь?
— Не сомневайся. Приду уже к ночи. Сегодня буду только наблюдать, так что шума не предвидится.
Он стреножил свою кобылку, оделся и пошел в указанном направлении. Сначала унюхал дым печей, потом услышал гавканье собак, и лишь в конце увидел «губернаторский дворец» и поразился его размерам. Огромный двухэтажный особняк со всех сторон окружал крепкий заплот из горизонтально сколоченных бревен, в полторы сажени высотой. Помимо главного дома внутри находилось еще несколько строений: амбары, баня, летняя кухня, кузница, конюшня и пяток жилых изб. Всё это Лыков рассмотрел уже с лиственницы, стоявшей возле самого заплота. Он забрался на неё и застыл на два часа, не выдавая себя ни малейшим шевелением. Собаки, бегавшие по двору, не чуяли его, обкуренного дымом, и Алексей смог без помех изучить усадьбу.
Оказалось, что в «губернаторском дворце» с постройками обитало 20–25 мужчин и 6 или 7 женщин. Один вооружённый караульный стоял у ворот, второй возле сарая с тыльной стороны главного дома (похоже, там располагалась тюрьма). Прочие мужчины ходили без оружия, но хари у них были такие, что обывателя родимчик хватит… Прибыли верхами трое с винтовками, зашли на десять минут к Бардадыму (Алексей его не видел, но услышал знакомый голос, что-то зло выговаривавший), и снова уехали.
Лыков продолжал наблюдение. Выяснил, как меняются караулы, где оружейный склад, в каких домиках живут женщины. Картина стала ему уже понятна. Несколько десятков противников в охраняемом укреплении, плюс наличие там мирного населения, делали штурм «дворца» невозможным. Тем более, что нападавших всего двое… Остается засада на дороге — вполне посильный им вариант.
Вдруг дверь главного дома открылась и вышла Хогешат! В чёрном платье, с платком на голове — это, безусловно, была она. Значит, Самболат добился своего… Девушка несла в руках кружку и кусок хлеба на деревянном блюде. Обойдя усадьбу, она подошла к сараю, и часовой беспрепятственно пропустил ее внутрь. До Хогешат было от его лиственницы всего пять саженей, и Лыков хорошо разглядел её печальное и прекрасное лицо. В сарае, следовательно, сидел Имадин, и сестра несла ему еду.
Ситуация резко изменилась. Пока Алибековы в плену у Бардадыма, ни о какой засаде думать не приходилось. Надо сначала вытащить их отсюда — и почему бы не прямо сейчас? Караульный только что сменился…
Дождавший, пока детина с винтовкой отойдет подальше, Лыков бесшумно сиганул внутрь усадьбы. Став за угол, прислушался — часовой уже возвращался обратно. Прыжок, удар — и Алексей мгновенно втащил обмякшее тело внутрь сарая и закрыл за собой дверь.
Хогешат тихо ахнула, а Имадин выронил от неожиданности кружку.
— Как ты нас нашёл? — воскликнула девушка, но Алексей приложил палец к губам. Подошел к её брату — тот радостно смотрел на него во все глаза и улыбался. Вид у чеченца был потрёпанный: глаз подбит, губа рассечена, у бешмета оторван один рукав. А на шее железный ошейник, и цепь от него вделана в стену.
— Сиди спокойно, — одними губами сказал сыщик. Он засунул пальцы за кольцо, осторожно, наращивая усилия, потянул, и ошейник разломился. Имадин вскочил на ноги, указал пальцем на дверь. Алексей покачал головой, подошел к заплоту, заменявшему в сарае заднюю стену, и осмотрел его. Примерился, надавил плечом и выдавил две жерди из стойки. Втроём они выбрались через образовавшуюся щель. Лыков подхватил спрятанную в кустах винтовку, кавказец вынес завёрнутые в бурку вещички, и они со всех ног кинулись бежать прочь. Самое удивительное, что собаки не залаяли! Добравшись до лошади, Алексей усадил девушку в седло, мигом натер себе и Имадину подошвы перцем; потом они взялись с двух сторон за стремена и так, спеша, сколько было сил, помчались к кержакам.
Целый час Лыков заставлял Имадина бежать, торопясь подальше уйти от «губернаторского дворца», и только когда силы совсем покинули парня, разрешил перейти на быстрый шаг. Он шёл счастливый: всё удалось ему с ходу, без подготовки; Хогешат ехала рядом, живая и невредимая, и её колено касалось его руки. Алексей смотрел на неё снизу, почти не отрываясь, чувствовал, что нелепо улыбается, что у него рот до ушей, как у сельского дурачка, но ничего не мог с этим поделать. Внезапно девушка повернулась к нему, посмотрела серьёзно и строго, и сказала:
— Да.
— Что «да»?
— Да, я обесчещена. Ты ведь об этом сейчас думаешь?
Лыков только молча опустил голову.
Когда они, уже под вечер, очутились в деревне староверов, Патермуфий даже не удивился, что их вернулось трое. Видимо, он ничему уже не удивлялся. Зато обрадовался Челубей. Как-то необыкновенно быстро он сошёлся с Имадином — разница в возрасте была не велика — и очень естественно и по-дружески, уже через час после знакомства, общался с Хогешат. Лыков ревниво крутился между ними, но придраться было не к чему. Более того, он вынужден был признать, что вся эта юная поросль очень хорошо смотрится вместе, а он, со своим опытом, тянет только на старшего по команде. Эдакий молодящийся дядюшка-брюзга…
В деревне ждал сюрприз и Алексея. Недашевский с загадочным видом завёл в горницу смуглого брюнета с зелёными глазами, кудрявого, с живописной бородой, и спросил:
— Угадай — кто это?
Незнакомец был именно таким, какими Лыков всегда представлял себе итальянцев; посему, не долго думая, он ответил:
— Пьетро Буссиеста.
Челубей захлопал ресницами, обиделся, и чуть не ушёл, расстроенный; зато Буссиеста, бурно жестикулируя, на смеси итальянского с русским охотно рассказал свою историю.
Он так же, как и Алексей с Яковом, попал на дороге в засаду и был тяжело ранен в левое легкое ружейной пулей. Пулю эту, оказавшуюся родиевой, кержаки ему извлекли и подарили; теперь серый с блеском комочек металла итальянец носил на шее рядом с крестом.
Ограбленный, тяжело раненый, но не добитый, Буссиеста очнулся в дорожной канаве ночью. Он оказался живуч, как кошка. Порохом из найденного в кармане единственного патрона Пьетро смог прижечь рану, затамповал ее обрывком рубахи и, опираясь на палку, четыре дня шёл по тайге вдоль шоссе на Нерчинск. Когда почувствовал, что теряет силы, вышел на дорогу и упал там без сознания. По счастью, первым его обнаружил проезжавший мимо Автоном. Кержаки укрыли итальянца в деревне и за несколько месяцев поставили на ноги. Теперь Буссиеста мечтал попасть в родную Ломбардию, но до этого хотел бы поквитаться с владельцем родиевых пуль; под командой Лыкова оказался ещё один активный штык. Получив от Алексея сегодняшнюю трофейную винтовку, Пьетро разразился такими смачными итальянскими ругательствами в адрес Бардадыма, что дедушка Патермуфий, хоть и не знакомый с языком Петрарки, выставил сквернослова вон из горницы с образами.
Глава 30. Конец Юса
Утром следующего дня Алексей сидел на завалинке, строгал какую-то палку и обдумывал план поимки Свищёва. С итальянцем и молодым Алибековым их стало четверо; уже кое-что. Пусть даже охранников окажется с десяток — шансы свалить Бардадыма из засады хорошие. А после этого прочие уцелевшие сами разбегутся…
Раздумья его прервал топот множества копыт со стороны леса. Лыков мигом заскочил в избу, схватил винтовку. Как они его выследили? Прибежали встревоженные Имадин, Пьетро и Челубей; слез с печки патриарх. Все они припали к окошкам и обнаружили, что к ним пожаловали не бандиты, а полицейские. Отряд из десяти стражников во главе с заседателем гарцевал под окнами. Офицер кричал:
— Патермуфий, старый чёрт! Выдай нам немедь Лыкова, иначе заарестую нахрен всю деревню!
— То Васька Судариков, — грустно сказал дедушка, узнав кричащего. — Давно у Бардадыма на содержании; а всё ж он тут власть…
А Судариков входил в раж:
— Подозреваемый Лыков обвиняется в нападении на имение потомственного почётного гражданина Свищёва! У меня ордер на его арест. Мы точно знаем, что этот разбойник скрывается здесь. Немедленно выдайте его, иначе я, данной мне государем императором властью, арестую всё мужское население за укрывательство! Да и ещё столько всего накопаю: дезертирство, неуплату податей, содействие беглым — мало не будет. Слышь ты, аввакумово семя?! А Лыкова вашего будет судить суд…
— Врёт, сволочь! — в сердцах воскликнул Челубей. — Какой у них может быть суд! Ты даже до Нижней Кары не доедешь.
— Мы будем отстреливаться! Их всего десять, и они трусы. Только не верь им, не выходи! — вторил ему Имадин. Буссиеста же без лишних слов решительно снаряжал магазин берданки патронами.
Но Алексей не слушал их, а молча смотрел на Патермуфия. Тот так же молча косился на него выцветшими глазами. Понятно…
Но Алексей не слушал их, а молча смотрел на Патермуфия. Тот так же молча косился на него выцветшими глазами. Понятно…
— Отставить! — рявкнул Лыков на свою гвардию. — Мы не можем губить приютивших нас людей. Я выхожу. При первом же случае сбегу. Ждать меня здесь три дня; после этого каждый сам за себя.
При общем молчании — только Имадин скрипел зубами и ругался по-чеченски — Алексей вышел к стражникам. Ему скрутили руки сыромятным ремешком, усадили на свободную лошадь, и отряд на рысях быстро ушёл из деревни.
Судариков, дыша перегаром, подъехал сбоку, поглядел на своего грозного пленника и довольно хохотнул. Весь какой-то жалкий, несерьёзный, с реденькими дурацкими усиками, он, видимо, и сам не ожидал, что так легко выполнит опасное поручение Бардадыма. Теперь, расправив щуплые плечи, заседатель гордо летел впереди колонны. Погоди, думал про себя сыщик — когда придет время сказать «Между Амуром и Невой», выкину я тебя со службы с волчьим билетом. Если жив останусь…
Проехав версты четыре так, что связанный Лыков с трудом удерживался в седле, стражники вдруг остановились. Арестованного ссадили; Судариков фамильярдно хлопнул его по плечу (мол, не обижайся, парень), и отряд, перейдя на быстрый намёт, скрылся за поворотом.
Алексей, хорошо понимая, что это означает, лихорадочно попытался развязаться. Но ничего не получалось. Цепи он сбросил бы в момент; но порвать тонкий сыромятный ремешок было невозможно — он впивался в руки. Попробовал зубами, но узел был затянут на совесть. Бежать в лес, пока не поздно? Но уже приближался топот копыт, причём почему-то сразу с двух сторон! Лыков не успел разобраться, почему именно: со стороны деревни показался скачущий во весь опор Челубей. Вот молодец! Алексей протянул ему связанные руки; тот остановил жеребца на полном скаку, ловко спрыгнул, выхватил из сапога нож и одним взмахом разрезал ремень. Только он это проделал, как из-за поворота, со стороны «губернаторского дворца» вылетели двое верховых. Увидели противников, так же резко остановились и спешились. Один был старый знакомый Юс Большой, в своей неизменной канареечной венгерке. Второй — невысокий, кряжистый, с грубым серым лицом, словно выделанным долотом, был, очевидно, Юс Маленький. Вот и встретились!
Увидев, что обещанный им человек не один и не связан, свищёвские головорезы сначала растерялись, но коротышка быстро оправился.
— Ну, даже лучше, — осклабился он, — зараз обоих.
— Чур Лыков мой! — закричал великан, но ни его напарник, ни сам Алексей не обратили на его слова никакого внимания: они тщательно изучали друг друга. Было ясно, что этот бой будет до смерти.
Юс Маленький оказался ниже Лыкова на полтора вершка и так же, как он, широк в плечах. Возраст непонятный — между тридцатью пятью и пятидесятью. Весь словно связан из канатов: с мощной грудной клеткой, жилистый, гибкий, без капли жира, узлы огромных мышц словно переливаются под рубахой. При этом непропорционально маленькая голова и тусклые неподвижные глаза, как у удава. Бандит смотрел на Алексея, словно на покойника, от которого осталось только дождаться последнего вздоха — с выражением скучной необходимости доделать поскорее приевшееся уже дело.
Однако Лыкова такие вещи не брали никогда; теперь же тем более. Он помнил, что этот человек замучал недавно двух маленьких детей. Определённо пора прекратить его дальнейшее пребывание на этом свете… В своих силах Лыков был уверен. Он спокойно стоял и ждал начала боя, и от него веяло таким превосходством, что варнак смутился.
Должно быть, эта не-боязнь, эта естественная, как бы законная в себе уверенность была Юсу Маленькому внове; что-то в его лице переменилось. И с целью прогнать непривычную мысль, что противник может на этот раз оказаться сильнее, он и поторопился напасть.
Бой был скоротечным. Только в романах для гимназистов герой и злодей могут мутузить друг друга часами, и герой вот-вот почти пропал, но потом изловчился и победил… Противники поняли класс друг друга уже через тридцать секунд, и дальше началась просто рубка. Юс Маленький действительно обладал чудовищной силой и огромным опытом. Но здесь он нарвался на необыкновенно хорошо подготовленного бойца, к тому же и физически его превосходящего. Уроки старого пластуна в Нижнем Новгороде, школа силового задержания Мукосеева, хитрые приемчики Таубе, боксерские и борцовские турниры при столичной полиции, а главное — большой багаж реальных схваток, часто связанных с риском для жизни — перевешивали навыки и умения свищёвского палача.
Бой сразу пошёл под диктовку Лыкова. Он сосредоточился на подбородке противника, не забывая прохаживаться и по корпусу. От его точных, страшной силы ударов варнак каждый раз вздрагивал и сбивался с дыхания. Сам же никак не мог пробить защиту, его кулаки проходили мимо или попадали вскользь. Вскоре прошла первая «двойка», затем ещё одна. Лицо Юса Маленького стремительно опухло, левый глаз уже не видел, ответные удары делались всё суетливее. Алексей же, наоборот, чувствовал, что звереет, и бил теперь врага, как молотом. Наконец, ему удалась пара «левый боковой — правый прямой», точно в голову, и Юс поплыл. Ноги его подогнулись, он сделал несколько неверных шагов назад. Лыков бросился добивать, но вдруг увидел, как противник странно встряхнул левой кистью. Мгновенно он увел корпус вправо. Кулак Юса пролетел мимо; Алексей схватил его на излете своей левой рукой, а правой снизу сильно подбил перехваченный локоть. Всё! Раздался знакомый треск ломаемого сустава. Варнак вскрикнул и опустился на одно колено. Его левая рука повисла, как плеть; из рукава свешивался на резинке надраенный бронзовый кастет с далеко выступающими шипами.
Лыков отступли на полшага и оглянулся на Челубея.
— Ты как, брат? Может, помочь?
Челубей, с залитым кровью лицом, стоял над пригнувшимся Юсом Большим и молотил его от души, а тот закрыл голову руками и только охал при каждом ударе.
— Справлюсь, — прохрипел Яков, не оборачиваясь. — Не отвлекайся…
Боковым зрением Алексей уловил движение и отпрыгнул в сторону. Юс Маленький опять проскочил мимо; на этот раз в правой руке у него оказался нож. Лыков перехватил и её.
— Этой рукой ты животы детишкам резал?
Но варнак молчал, пытался вырваться, и Алексей сломал ему и вторую руку.
Схватка на дороге прекратилась одновременно. Юс Большой сидел на обочине, выплёвывая выбитые зубы и не пытаясь вставать. Разгорячённый Челубей стоял над ним в недоумении: бить сидячего ему казалось как-то неловко… Юс Маленький, скривившись от боли, стоял под сосной. Он не понимал, что произошло и что будет с ним дальше, и смотрел удивленно на Лыкова. А тот снял с коня уздечку, сделал из неё петлю и закинул на кедровый сук.
— Полезай.
— Не… Не… Прости… уж калекой сделал, прости, пощади… Уеду я…
— Полезай, я сказал. Два мальчика было: десять лет, и восемь. Помнишь их?
Юс Маленький молча кивнул, понурился, подошёл и сунул голову в петлю. Увидав это, Юс Большой закричал в ужасе, вскочил и бросился в лес. Никто его не догонял.
Когда Алексей с Яковом вернулись к кержакам на трёх конях, дедушка Патермуфий с неизменной лестовкой ждал их на крыльце. Поглядел на трофеи, потом на Лыкова. Тот объяснил:
— Один за детишек ответил; висит на дереве. Завтра ответит и второй.
Старик развернулся и пошёл в горницу ставить свечу.
Вечером того же дня, спрятанный под сеном, на долгуше Автонома Лыков приехал в Нижнюю Кару, посетил магазин колониальных товаров Мордуха Сицкина и вынес оттуда двадцать фунтов кизельгура и пять капсулей с гремучей ртутью[169]. Он собрался стереть дворец Бардадыма с лица земли вместе с его хозяином.
Глава 31. Штурм
На исходе ночи Лыков, обутый в имадиновы ноговицы, бесшумно обошел по периметру заплот «губернаторского дворца». В том месте, где лес ближе всего подходил к заимке, он обнаружил парный сторожевой пост и снял его. Убивать не стал: напал сзади, оглушил, связал, забил кляпы и отогнал на дорогу под охрану Сулалейки.
Расчистив подступы, Алексей отослал Пьетро Буссиесту на ту самую лиственницу, на которой вчера сидел сам. Оттуда открывался хороший обзор, а главное, шла прямая директриса на крыльцо и окна свищёвского особняка. Итальянцу предстояло поразить Бардадыма, когда тот выйдет из дома на улицу, желательно первым выстрелом. Выманить хозяина обязан Имадин; для этого он, безоружный, должен появиться на дороге и позвать Бардадыма якобы для разговора. По расчету Алексея, лишившиеся уже обоих Юсов свищёвцы совсем потеряют голову, когда их вождь будет убит у них на глазах в первую минуту боя. Довершить панику и разгром должны стрелки, расположившиеся охватом: Челубей — напротив ворот, и Алексей с Пьетро по флангам. На случай осложнений у Лыкова под деревом лежал кизельгур.
Когда они собирались, Автоном жалко и унизительно ползал в ногах у дедушки Патермуфия — просил отпустить его пятым. Но патриарх не позволил.
— Наше дело другое, божеское; не гоже нам смертоубивством заниматься. А сегодня особливо: Иван-Постный[170] на календаре! Нож в руки брать нельзя, а ты вот что задумал с энтими греховодниками. Тут сиди!
— Так мало их! Перебьют ребят свищёвские нехристи, и обрат нам от них притеснения терпеть. А Бардадыма кончить — самое божеское дело, даже в такой день.
— Сиди где велю, заячья отрыжка! — прикрикнул Патермуфий. — Чем сможем, тем поможем; а кровь человечью лить моего согласия нет.
— Так то человечью… — огрызнулся Автоном и ушел, расстроенный. На бой поехали лишь четверо стрелков; им было не до Иоанна Предтечи…
В семь часов утра, когда туман на опушке леса начал рассеиваться, на дороге, ведущей к «губернаторскому дворцу», появился Имадин. В белой бурке и папахе, в парадной черкесске с газырями, тонкий и стройный, он не дошёл до ворот ста саженей — остановился и крикнул высоким юношеским голосом:
— Позовите Бардадыма! Скажите: Имадин говорить хочет!
Караульные на воротах посовещались, и один побежал во «дворец» с донесением. Чеченец, безоружный, остался ждать под нацеленными на него стволами.
Наши стрелки изготовились. Вскоре из всех домов повыскакивали свищёвские головорезы с ружьями и рассредоточились вдоль заплота. Кто-то выкликивал в щель наружный караул, снятый уже Алексеем; кто-то занял позицию напротив ворот; некоторые полезли на крышу «дворца».
— Где этот щенок? — послышался властный рык, и на крыльцо величественно вышел Свищёв в алом шлафроке с кистями. Он успел спуститься только на одну ступеньку: грохнул в утренней тишине первый выстрел, и пуля Буссиесты выбила ему всю гортань. «Губернатор Нерчинского района» слетел на землю, дёрнулся раз и затих.
И началось! Несколько бандитов от ворот сразу же начали стрелять по Имадину, но тот ловко выскочил из бурки, лёг пластом и накрылся ею, как броневым щитком. Алексей по себе знал, что хорошую андийскую бурку пули не пробивают, но всё равно волновался за мальчишку. Решил прикрыть огнем в первую очередь его, но тут с крыши главного дома раздался выстрел и Пьетро, даже не вскрикнув, рухнул с лиственницы на землю. Алексей повернул голову и увидел коричневое узкое лицо, прищуренные глаза и быстрые пальцы: пожилой бурят, укрывшись за трубой, торопливо перезаряжал винтовку. Вот такие таёжные охотники, не склонные к панике, и могут наделать делов! В первую очередь нужно было поражать его. Лыков перенес прицел, и бурят тот час же заметил это движение: он дослал патрон и вскинул оружие. Но не успел; Алексей раздробил ему голову. После этого обратился на двор: расстрелял в спину двух варнаков у ворот, свалил бритого наголо черкеса у крыльца оружейной комнаты. С другого фланга его активно поддержал Челубей. Через три минуты внутри заплота валялось несколько трупов, а оставшиеся в живых пытались спрятаться от беспощадного огня и стреляли наугад по кронам деревьев. По счастью, мирные обитатели заимки попрятались по углам и не мешали Лыкову воевать.
Все-таки свищёвцев было слишком много на двух стрелков, и среди них обнаружились смелые люди. Поняв, что силы нападавших незначительны, некоторые из бандитов принялись выцеливать их более тщательно. Пули защёлкали уже у самой головы Лыкова; становилось жарко. Он спрыгнул с лиственницы вниз, выхватил из мешка снаряжённую бомбу, размахнулся и плавным движением, словно играл в городки, швырнул её во двор. Туда, где противников засело особенно густо.
Словно вулкан извергся вдруг в забайкальской тайге. Дрогнула земля, полетело до самого неба пламя, взметая вверх доски, бревна, обрывки человеческих тел. Толстые жерди заплота разлетелись, как соломинки, и Алексей увидел огромную яму посреди двора, горящие избы и трупы — они были повсюду. Прямо на него, не видя, шёл человек; он шатался, его лицо всё было перепачкано землей, а из ушей вытекали черные струйки крови. Другой полз по горящей земле, подтягиваясь на руках, а ниже живота у него ничего не было… Вдруг около воронки зачем-то появился Челубей с двумя револьверами в руках; он озирался по сторонам, выискивая живых.
— Назад, дурак! — диким голосом закричал Лыков. Но тут во втором этаже главного дома вспыхнул огонек, словно кто зажёг спичку. На груди у Якова, там, где сердце, образовалась дыра. Недашевский схватился за неё и смотрел с удивлением, как меж пальцев у него полилось что-то красное. И с этим удивлённым выражением лица он медленно завалился на спину…
— Н-е-е-ет!! — взвизгнул по-детски Алексей, схватил вторую бомбу, стремительно забежал во двор и швырнул снаряд в ненавистное окно. Успел ещё броситься на землю и закрыть голову руками. Громыхнуло даже сильнее, чем в первый раз; взрывная волна кувыркнула его по траве, потом сверху долго сыпались щепки, кирпичи, осколки стекла и ещё что-то. Когда всё упало, оглушенный и, видимо, контуженый, Алексей с трудом поднялся и осмотрелся. Второго этажа у дома не было, а первый, полуразрушенный, горел. Обведя стволом револьвера вокруг, Лыков обнаружил, что воевать ему больше не с кем: кто не был убит, бежал. В выбитые первым взрывом ворота вошёл, ошалело озираясь, Имадин. Вдвоём они подхватили и вынесли из этого ада огромное тяжёлое тело Челубея. Тот едва дышал, ворот рубахи, грудь, живот — всё было залито кровью, из простреленного легкого вырывались хрипы. Алексей затамповал входное и выходное отверстия корпией из своей сумки, туго-туго перебинтовал и побежал к Пьетро.
Итальянец лежал на спине; сразу было видно, что помочь ему уже нельзя. Красивые зелёные глаза смотрели в сибирское небо. Бурятская пуля попала Буссиесте в щёку, а вышла из затылка. Храбрый «браво» успел сделать всего один выстрел, но вернул должок своему врагу…
Так же бегом Лыков вернулся к Челубею и обнаружил рядом с Алибековым и Сулалейкой ещё и Автонома, причём с ружьем в руках. Он осторожно тронул ствол — горячий. Сбежал-таки, не послушал дедушку! Но тут вдруг появился и сам Патермуфий, что особенно ценно — на телеге. Не приходящего в сознание Челубея и уже застывающего Буссиесту уложили на сено, здоровые уселись верхами и скорбная колонна двинулась в деревню.
Доехав до поворота, Лыков оглянулся. Чёртово логово горело уже всё: баня, конюшня, дровяной сарай, избы. Пламя вставало выше леса, а жирный черный дым застил полнеба. Эра Бардадыма в Забайкалье кончилась.
Глава 32. Царский истопник
Благово решил воспользоваться старинным знакомством и сходить к генералу Черевину. Начальник личной охраны императора по должности должен быть извещён о любых подозрениях о приуготовлении к цареубийству. Щекотливость ситуации состояла в том, что эти подозрения могли показаться известному своим здравым смыслом и прямотой Черевину смехотворными. Подумаешь — убивают беременных женщин! Ну, и что? Пусть Грессер этим и занимается; при чем здесь цареубийство? Полячишка из охранного отделения — тоже не по адресу; это к Плеве. И вообще, Павел Афанасьевич, обращайтесь впредь строго по команде, не мешайте службу нести занятому человеку… А прямо по команде Благово как раз действовать не мог: он отвечал в Департаменте полиции за уголовные делопроизводства, а не за политические. Для него была сейчас закрыта вся вертикаль МВД, самим фактом его сотрудничества с военной разведкой без санкции руководства. Но руководство — это тот самый Плеве, большой приятель Судейкина; получался замкнутый круг.
Павел Афанасьевич всё же поехал в Гатчину. Несколько лет назад он спас генералу жизнь — выслушать теперь его Черевин не откажется. В случае же удачной беседы Благово с Енгалычевым получали могущественного союзника. Не то, что Плеве или Оржевский — сам граф Толстой смотрит Петру Александровичу в рот. Потому, что подозрительный государь во всей империи полностью доверяет только Черевину. Кроме того, начальник личной охраны ближе всех в той же империи стоит к венценосцу, ибо видит его ежедневно с утра до вечера.
Генерал-адъютант принял действительного статского советника радушно и первым делом, несмотря на ранний час, налил ему коньяку. Сам он, судя по красному цвету лица, уже успел принять этого напитка… Благово быстро понял, что беседа не задастся. Черевин охотно вспоминал о том, как чуть было не погиб в погребе «пчельника» Зотыкевича на Нижегородской ярмарке, и лишь случайная облава под командой Благово спасла тогда его жизнь. Хвалился своим сегодняшним положением и близостью к государю; спрашивал, чем может отблагодарить Павла Афанасьевича. Заявил, что даже муха сейчас не пролетит мимо охраны к венценосцу; что пищевые припасы на рынке для царского стола всякий раз покупают у разных торговцев, а гатчинские повара никогда заранее не знают, кому из них поручат сегодня готовить для государя. А сам при этом поглядывал откровенно на часы и опрокинул в себя, за пять минут беседы, ещё пару рюмок…
Несмотря на это, Благово начал свой длинный и сложный для генерал-адъютантского разумения рассказ; другого случая может и не представиться. Он описал историю с Лобовым и убийствами беременных женщин в Петербурге в «царские дни», и объяснил, что это может значить по уголовным суевериям. Рассказал о личном поручении императора в день его отъезда в Москву на коронацию. Затем перешел к обнаруженным подозрительным контактам сотрудника подполковника Судейкина с «королём» уголовного мира, и к слежке его же за генералом Енгалычевым. Петр Александрович слушал старательно и изо всех сил пытался удержать нить рассуждений, но очень скоро её утратил. Услышав, наконец, знакомую фамилию, он обрадовался:
— Судейкина я знаю! Бравый офицер, и как раз на своём месте. Я часто обращаюсь к нему за справками; вот, к примеру, ознакомьтесь — только сегодня получил.
И протянул собеседнику какую-то бумагу со своего необьятного стола. Благово, не веря своим глазам, прочитал следующее:
«Его превосходительству Свиты Е.И.В. генерал-адъютанту П.А.Черевину.
В ответ на ваш запрос от 5 июня 1883 года за нумером 127 имею честь сообщить следующее:
Ученик басонщика из крестьян Нижегородской губернии села Татинец Иван Иванов Кареткин, проживающий по адресу: Коломенская ч., Упраздненный переулок, дом 7 Лобова, ни в чём предосудительном, по наведённым об нём справкам, не замечен; поведения трезвого и смирного; верноподданного образа мыслей; церковь посещает. Препятствий к поступлению его истопником в Дворцовые службы не имеется.
За сим остаюсь вашего превоходительства покорным слугой
Инспектор секретной полиции — заведующий Санкт-Петербургским Отделением для производства дел по охранению общественного порядка и спокойствия,
ОКЖ подполковник Судейкин».
Дочитав этот удивительный текст до конца, Благово взглянул на Черевина. Тот налил себе уже следующую рюмку и, держа её на весу и готовясь выпить, победно смотрел на вице-директора.
— Петр Александрович! — в ужасе вымолвил Благово. — Как вовремя я к вам пришёл… Кареткин, здесь упоминаемый, и коего по данной справке можно назначать в дворцовую прислугу — это и есть тот самый Пересвет, первый в столице головорез. Его уже трижды брали под стражу и трижды выпускали за недоказанностью, оставляя «в сильном подозрении». Это он-то у Судейкина «ни в чём предосудительном не замечен, поведения смирного»? И живёт он, заметьте, в доме Лобова, того самого «короля» преступного мира Санкт-Петербурга, о коем я вам тоже сейчас рассказывал! Да за одну эту бумагу надо каторгу давать тому, кто её подписал.
— Не может этого быть, — благодушно сказал Черевин. — Вот же росчерк подполковника. Он же офицер.
— Петр Алексанрович! Я сообщаю вам об этих лицах истинную правду. Слово дворянина.
Когда до начальника императорской охраны дошел смысл последней фразы, рюмка в его руке вдруг сильно задрожала и коньяк вылился на красный генеральский лампас. Черевин отставил посуду, вскочил, подбежал к двери, крикнул секретарю в приёмную:
— Меня нет ни для кого!
Затем плотно закрыл дверь, подсел к Благово, взял его осторожно за рукав и заглянул в глаза внимательным, виноватым и трезвым взглядом:
— Павел Афанасьевич! Прости… Расскажи, пожалуйста, всё еще раз с самого начала, и чем подробней, тем лучше.
Глава 33. Между Амуром и Невой
Когда Челубея привезли в деревню, он был уже совсем плох. Дыхание не прослушивалось, даже хрипы исчезли; руки горячие и влажные, а со лба беспрерывно катились крупные капли пота. Патриарх поглядел на него скорбно, шмыгнул носом и сказал:
— К вечеру преставится. Соборовать надо. Попа у нас нету, а я только уствщик; но исповедовать могу.
Вбежала бледная и растрёпанная Хогешат, кинулась сначала к брату, ощупала всего, убедилась, что цел, и занялась Недашевским. Без истерик и слёз, быстро и ловко стащила с него задубевшую от крови рубаху. Промыла водкой рану, оказавшуюся, по счастью, сквозной, вложила с обеих сторон в пулевой канал по кусочку бараньего сала и опять забинтовала. Казалось, отверстие уходило прямо в сердце, но Челубей после перевязки едва заметно, но упрямо задышал.
Появился Патермуфий, в фелони и подризнике, с иконой в руках, сказал:
— Выйдите все вон отсюдова.
— Зачем? — насторожилась девушка.
— Затем, что исповедовать его надо побыстрее, а то помрёт, а грехи не отпущены.
— Глупости какие! Я его вылечу.
— Девка, не путайся под ногами. Телу его уже не помочь — душу спасать надо.
— Ах, ты… а ну пошёл прочь, старый дурак! — топнула вдруг Хогешат миниатюрной ножкой. — Ему ещё жить да жить!
И, развернув патриарха, без всякого почтения вытолкала его из комнаты.
В этой маленькой, тонкой, как былинка, девушке невесть откуда явилась властная уверенность. Не напускная — Алексею приходилось с деланой бодростью врать умирающему человеку, что они ещё выпьют с ним кизлярки — а искренняя, настоящая. И это заряжало и давало надежду. Умом Лыков понимал, что Челубей не жилец, но так хотелось чуда…
И ещё какая-то нелепая ревность колола его сердце: а стала бы Хогешат так же хлопотать, если бы он, Алексей, лежал сейчас с пулей в груди?
Поймав себя на этой мысли, Лыков устыдился её. Он полюбил Челубея как брата, хотя обязан был при случае посадить его в тюрьму. Эта необходимость давно угнетала его, а тут ещё и чеченка… Боже, обратился он ко Всевышнему, что делал совсем не часто — помоги, спаси Якова! А если ты сделаешь это её руками — ладно! Я уйду и не буду им мешать; только б Челубей воскрес. Пусть себе живут долго и счастливо, детишек рожают, вместе стареют… И ещё Алексей сказал себе, что не допустит Недашевского до кутузки. У них семь паспортов — убегут втроем с Имадином в Америку. Только б выжил.
От этого ли решения, или от молчаливой молитвы, но ему стало легче и он впервые тогда поверил, что Яков не умрёт.
А Хогешат уже отсылала брата, повелительно говоря ему что-то на своём языке, а тот согласно кивал головой. Лыков почувствовал свою ненужность и увязался за ним. Оказалось, Имадину было поручено собрать лекарственные травы. Радуясь, что может хоть чем-то помочь Челубею, Алексей схватил мешок и побежал за парнем в лес.
Когда через полчаса они вернулись в дом, девушка варила пластырь из толчёного льняного семени и яичного желтка. Не дав ему остыть, она смазала вязкой массой рану с обеих сторон, снова заложив в нее баранье сало. Потом Хогешат отобрала из принесённого вороха различных растений всего несколько травинок, обмотала их шёлковыми нитями, добавила какой-то камешек и стала читать над этим сооружением заговоры. Наконец, она сложила всё в небольшой кожаный мешочек треугольной формы, с нашитыми на нем галунами, и повесила его на кожанном же ремешке на шею Якову.
Поймав недоумённый взгляд Лыков, Имадин шепнул ему:
— Это хейкел. По вашему — талисман.
Алексей возмущённо фыркнул, но чеченец сдержано и вежливо объяснил:
— Хогешат училась у знаменитого хакима[171] Муслима Эпендиева из Шали. Вам, русским, ещё очень и очень далеко до горской медицины. У нас никогда, например, не делают… как уж? ампутаций? да, ампутаций, а умеют сращивать раздробленные кости. Ты видел когда-нибудь однорукого или одноногого горца?
— Нет, — честно сознался Лыков.
— И не увидишь. Шамиль был ранен сорок раз. Однажды русский солдат проткнул ему штыком лёгкое. Штыком — понимаешь? Не пулей. И после этого к нему двадцать пять дней добирался его тесть, великий хаким Абдул-Азиз. Рана была смертельная и её так долго не лечили, а он добрался и вылечил! Так что — не смейся, а верь.
Утром следующего дня Хогешат растолкала дремавшего на лавке Лыкова и сказала, что Челубей его зовёт.
Очень бледный, с болезненно-восковой кожей и запавшими щеками, Недашевский первым делом спросил:
— Что с этими?
— Кто не погиб — убежал, а заимку мы сожгли.
— Мы… Плохой я оказался солдат… Только четыре раза и выстрелил, в двух попал. Опять ты всё за меня сделал… Я для чего тебя позвал… Может статься, я умру. Не делай мины; мы оба знаем, что я умру… А ты должен знать, за что рисковал… Анисим Петрович получил заказ с самого верха на… даже не знаю, как и сказать такое…
Алексей сидел и напряжённо слушал. Он видел, что Челубею трудно говорить, но не мог прервать его. Возможно, сейчас выяснится то, ради чего была затеяна вся его опасная командировка!
— …На изменение династической ситуации в стране.
— Это как это? — искренне удивился Лыков.
— Чего тебе не ясно? Царя убить.
— Убить государя? Опять? Заказ от террористов?
— Нет. Я же сказал — с самого верха… Посредником является жандармский подполковник Судейкин. С ним ещё ходит какой-то поляк… Исполнить должен Пересвет; он устроился для этого в Гатчинский дворец истопником… А чтобы всё удалось, и самому при этом уцелеть, он убивает беременных женщин… Есть такая старая разбойничья примета… Надо убить девять баб и сьесть сердца их неродившихся младенцев… Лобов о ней вспомнил, чтобы Пересвета успокоить… не каждый день царей убивают.
— …На изменение династической ситуации в стране.
— Это как это? — искренне удивился Лыков.
— Чего тебе не ясно? Царя убить.
— Убить государя? Опять? Заказ от террористов?
— Нет. Я же сказал — с самого верха… Посредником является жандармский подполковник Судейкин. С ним ещё ходит какой-то поляк… Исполнить должен Пересвет; он устроился для этого в Гатчинский дворец истопником… А чтобы всё удалось, и самому при этом уцелеть, он убивает беременных женщин… Есть такая старая разбойничья примета… Надо убить девять баб и сьесть сердца их неродившихся младенцев… Лобов о ней вспомнил, чтобы Пересвета успокоить… не каждый день царей убивают.
Челубей закрыл глаза, отдохнул минуту, затем продолжил:
— Лобову обещано, что в случае успеха его не тронут… Министром внутренних дел назначат ведь Судейкина. А награду предложили следующую: три года после он хозяйничает на Желтуге, как концессионер… Золото у него покупает казна, а китайцы не мешают. Через три года погром… Вот для этого нас с тобой туда и посылали… чтобы мы разведали, сколько там этого добра можно добыть за три года… а вовсе не фельдъегерей выискивать. Под опекой властей… наших курьеров никто уж не тронет.
Челубей помолчал, потом, сделав над собой усилие, сказал:
— Алексей… я выяснил — золота там полно! Они сейчас уже добывают двадцать берковцев в год… а если наладить промышленную добычу жил шахтовым способом, то вообще дух захватывает… Ты там был, ты можешь стать управляющим этой концессией… У тебя у одного только и получится… когда я умру… Проси у Лобова не сто тысяч, проси миллион… миллион… это свобода…
И Недашевский впал в забытьё. Ошарашенный услышанным, Лыков даже не заметил, как Хогешат выталкивает его из комнаты; он думал. С самого верха… Подполковник Судейкин мелковат для самого верха. Алексей виделся с ним пару раз, знал, что граф Толстой недолюбливает молодого жандарма. Но какова новость! Начальник столичного охранного отделения, инспектор секретной полиции — и дает «питерскому королю» заказ на убийство императора… Полный бред. Не может же это быть правдой! Однако беременных женщин действительно резали; а Пересвету, может быть, единственному на всю Россию, без разницы, кого кончать, если Анисим Петрович приказал.
Это ладно! А вот кто мог гарантировать Лобову, что он в награду за страшное преступление получит беспошлинную концессию на три года, да ещё и на территории соседнего государства? Министр внутренних дел? Иностранных? Военных? Нет. Им веры не будет — новый государь назначит новых министров. Значит, такое мог обещать только тот, чьи слова станут высшей инстанцией. Новый государь. Нынешний великий князь Владимир Александрович. Ведь именно он в случае смерти Александра Третьего станет регентом при его малолетних детях — если, конечно, недавно принятый истопник не пустит на воздух августейшее семейство целиком…
Всё сходится. Толстого действительно выгонят за то, что не уберег государя, а на его место назначат Судейкина. Свалят же случившееся на «политиков». Ловко!
Теперь Лыков наконец знал самое важное. То, ради чего он проехал семь тысяч верст, скитался по тюрьмам, блуждал по тайге, рисковал жизнью и перебил столько людей… Необходимо было срочно сообщить об этом шифрованной телеграммой Благово, а тот уж сам решит, что делать дальше. Мало ли кто ещё замешан в этой истории «на самом верху»… Игра заканчивается; пора снова становиться коллежским асессором.
Пристав Нерчинского каторжного района войсковой старшина[172] Закс-Гладнев сидел у себя в кабинете и рисовал чёртиков. Еще час, и обед… Жак обещал консоме с яйцами пашот и пулярку.
Осторожно постучали, и в дверь просунулся секретарь.
— Там какой-то человек, просит срочно его принять. Грязный весь, но держится уверенно…
— Кто таков? Чего ему надо? Купец?
— Он говорит: вас должны были известить о секретном чиновнике из Петербурга.
Пристав не спеша порылся в ворохе бумаг на столе, нашел отношение начальника Забайкальской области, перечитал, насторожился.
— Зови. Даст Бог, это не он…
Вошел Лыков, в рваном казакине, перепачканный сажей. Приблизился, не здороваясь, к самому столу, оглянулся на секретаря. Тот поколебался секунду и выскользнул из кабинета.
— «Между Амуром и Невой».
Пристав вскочил, мгновенно став собранным и почтительным.
— Коллежский асессор Лыков Алексей Николаевич, с особым поручением.
— Войсковой старшина Александр Витальевич Закс-Гладнев, полностью в вашем распоряжении. Чем могу служить?
— Я выполняю именное повеление. Надеюсь, вы понимаете, что это означает? Все государственные служащие обязаны оказывать мне полное содействие.
Пристав энергично прокашлялся и незаметно смёл со стола листки с чёртиками.
— Не желаете ли чаю, господин Лыков? А через час будет пулярка.
— Нам с вами теперь не до пулярки, господин пристав. Сначала сверхсрочно по двойному тарифу отправьте эту шифрованную телеграмму, — сыщик передал Закс-Гладневу лист бумаги с несколькими столбцами цифр. — Адрес: Департамент полиции, вице-директору Благово, лично, чрезвычайно секретно.
Войсковой старшина сам побежал с бумагой разыскивать курьера. Вернулся через минуту, глядя на Лыкова с особенным интересом.
— Я всегда думал, что «демоны» — это газетная выдумка; а тут… Простите, Алексей Николаевич — может, вам баню сообразить? Вид у вас…Я мигом.
— Сначала оприходуем груз.
— Какой груз?
— Сейчас увидите.
Они вышли на улицу. Там стояла телега с Автономом в качестве возницы. Лыков сдернул рогожу, и обнаружились два больших ящика, обитые жестью, и какой-то станок. Алексей поднял крышки и выяснилось, что оба ящика набиты доверху: один самородками, а другой золотым песком. Отдельно лежал ещё кожаный мешок с золотыми монетами новейшего чекана.
— Монета фальшивая, сделана из украденного на кабинетских приисках золота при помощи вот этого станка, — пояснил сыщик. — Обратите внимание: есть даже обжимный пресс для нанесения надписей и узоров на монетный гурт, что является самым сложным для «блиноделов». Всё конфисковано мною на заимке здешнего купца, а по совместительству предводителя бандитской шайки, известного вам Свищёва.
— Э-э-э… Я слышал, там случилось какое-то несчастье… — промямлил пристав. — Мне донесли непроверенные сведения; я как раз собирался поехать туда лично! Якобы был целый бой, имеются убитые, а сама заимка полностью сгорела. И ещё у дороги, на дереве уже третий день висит некий Обыденнов… Известный здесь головорез, по кличке Юс Маленький, жуткий человек! И никто его не снимает… Проезжают, плюются и едут дальше.
— Бурундуки его снимут, — небрежно бросил Лыков. — Бой действительно был. Пришлось мне поработать за вас, господин пристав. Чем вы объясните, что в вашем участке почти открыто чеканилась монета из ворованного казённого золота? А в составе свиты Барда… Свищёва, ничуть не скрываясь, разъезжали беглые в розыске преступники? Я сегодня утром, когда раскапывал на пожарище потайную комнату со станком, имел возможность осмотреть трупы. И опознал среди них Ивана Гайдамаченко по кличке Рубленный, опаснейшего бандита, убийцу мирового судьи в Белой Церкви. Его фотопортрет имеется в вашем участке! И вы действительно не замечали Гайдамаченко на улицах вашего маленького городка?
Закс-Гладнев покраснел, мгновенно покрылся потом.
— Этот Свищёв, у него тут было столько власти — сам поковник Потулов с ним рука об руку… Мне никто бы не позволил… Я сперва пытался, но… Я… А где, извините, сам Лука Лукич теперь?
— Там, где ему и положено быть. Он оказал мне сопротивление при аресте, и с ним еще десять человек. Вышлите туда отряд, соберите и идентифицируйте трупы.
— Слушаюсь.
— Свищёв с Обыденновым месяц назад лично вырезали всю семью староверов Вальцовых, включая двух малолетних детей. Грабили и убивали проезжих на Нерчинском тракте; мне достоверно известно об убийстве отставного унтер-офицера Карандасова. Неделю назад из Нижней Кары были похищены и насильственно удерживались на заимке брат и сестра Алибековы. В городе террор, пропадают люди, открыто грабится казна. А вы тут чёртиков рисуете… Прикажете упомянуть об этом в рапорте на высочайшее имя?
— Не губите, господин коллежский асессор! Я заслужу ваше расположение! Только приказывайте — всё будет немедленно исполнено. Четырнадцать лет беспорочной службы! Орден Анны третьей степени. Виноват, признаю; семью завёл, захотелось спокойной жизни, а ссориться с Бардадымом не имел, ей-Богу, никакой возможности! Он бы меня просто в пыль растёр — нрава был ужасного, и с такими капиталами…
Лыков слушал молча и глядел сурово. Подумал немного, словно колебался, затем сказал:
— Ладно, разберемся позже. Я решу в отношении вас в зависимости от того, как вы станете выполнять мои распоряжения. А окончательное решение примет государь. Пока же немедленно доставить сюда заседателя Сударикова, состоящего на службе у Свищёва. В предупредительных связках![173]
— Слушаюсь!
— Далее. Организовать перевозку в Благовещенск важных свидетелей по делу банды Свищёва. Один из них, Яков Недашевский, участвовал вместе со мной в операции по уничтожению банды и был при этом тяжело ранен. Его надо везти особенно осторожно, и не раньше, чем через неделю; пусть рана пока затянется. В Благовещенске поместить на хорошей частной квартире, без малейшей огласки. Наблюдения оставлять не надо: Недашевский — наш секретный агент и сам появится в нужное время. С ним вместе будут уже упомянутые мною брат и сестра Алибековы.
— Слушаюсь!
— Арестовать в Юрдовке Александра Власова по кличке Саша-Бузуй, Ивана Мухина по кличке Юс Большой, и содержателя притона Каховского, по обвинению в похищении Алибековых и убийствах недругов Свищёва.
— Слушаюсь!
— Пока же актируйте золото и станок, соберите трупы на заимке, откройте следственное дело. Я вернусь вечером и всё подпишу. Действуйте, господин войсковой старшина!
Алексей решил пойти к Саблину, сказать, что полиция всё раскрыла и ему надо срочно исчезнуть из города. Не хотел он допрашивать Ивана Богдановича по должности сыскного агента… Свои рапорты потом всегда можно будет написать так, что лишние имена не попадут в полицейские архивы; здесь, в забайкальской глуши, он сам себе начальство и один решает, кто заслуживает наказания, а кто нет.
Алексей взял с собой чистый, но с печатями, паспорт и ассигновку на десять тысяч рублей — лобовские деньги жалеть не приходилось. Свой казакин, изрядно пострадавший от скитаний по тайге и лазанию на пепелище, он отдал в стирку и починку. Не долго думая, накинул бурку Имадина, предварительно выковыряв из нее пригоршню завязших в плотно скатанной шерсти ружейных пуль. В Нижнй Каре проживало намало кавказцев, и этой одеждой тут было никого не удивить.
Лыков подходил уже к домику Саблина, как вдруг тот сам вышел ему навстречу. Увидев гостя, опешил и скрылся обратно в дом. «Уже знает?» — мелькнуло у Алексея в голове, но деваться было уже некуда. Только он взялся за калитку, как Саблин опять появился на крыльце, молча подал знак следовать за ним, и отправился на огород.
Опасаясь, что он бегал за револьвером, Алексей пропустил его вперёд, сам взялся под буркой за рукоять «веблей-грина» и смотрел очень внимательно. Они встали между грядок, настороженно посмотрели друг другу в глаза.
— Тебе надо срочно бежать. Срочно! Я принес чистый паспорт и ассигновку на десять тысяч, на предъявителя.
Напряжённое лицо Саблина выразило удивление. Он хотел что-то сказать, но тут за спиной Лыкова раздался выстрел и страшный удар в левую лопатку свалил его на землю. Ему показалось, что сердце от боли разлетелось на куски. Вот и умираю, подумал Алексей… В глазах поплыли красные круги, потом явилась родная Волга, они маленькие купаются с сестрой; потом турецкая война… А затем ещё два таких же сильных удара в спину, как будто его били ломом наотмашь, и забытьё.
Очнулся Лыков, видимо, уже через несколько секунд и обнаружил себя живым, уткнувшимся носом в свекольную ботву. Пахло летом, навозом и порохом. Потом он сообразил, что лежит на животе, на собственном револьвере и по-прежнему сжимает его рукоятку. Страшным усилием сыщик сумел взвести курок и прислушался, не шевелясь. Каждая мышца его тела разрывалась от боли, в спину словно вколотили три раскаленных гвоздя.
— Переверни его, — послышался чей-то знакомый голос.
— Сам переверни. Дурак! Ты должен был бежать, когда я тебя предупредил, а не убивать его; а теперь мне за тебя снова на каторгу идти?
Кто-то взялся с руганью за лыковское плечо и потянул. Алексей перекатился на спину, увидел над собой бритое лицо Елтистова, нажал из последних сил на спуск и снова потерял сознание.
Когда Лыков очнулся во второй раз, он лежал уже в саблинской горнице, а сожительница хозяина с причитаниями вытирала ему лоб мокрым полотенцем. Сыщик отвел её руку, попробовал сесть в кровати. С трудом, но ему это удалось. Левая лопатка адски болела, позвоночник саднил, но это не были пулевые ранения! Он был жив и, в целом, здоров.
— Кончай причитать! — прикрикнул сыщик на бабу. — Иван Богданович где?
— Убёг, как есть убёг. Нашел на вас паспорт чистый и денежную бумагу, и совсем закручинился. Я, говорит, ему не поверил, а он взаправду предупредить приходил… А теперь он — вы, то есть — подумает, что я его в засаду заманил, под пулю подвёл.
— А что, не так, что ли?
— Не так, мил человек, не так! Иван Богданович вас просто отвлечь хотел, чтобы тот, второй, в окошко вылез и утёк. А он вона как… Хорошо, сказал Иван Богданыч, что был кассир, не знал, что бурку пули не берут; бывалый-то в затылок бы стрельнул.
— Где он сейчас?
— Убёг, ей Богу, убёг! Взял какие деньги, и стрекача. Ты уж, мил человек, его не лови… Кончилась моя хороша жизнь, рази я ещё такого сожителя где найду!
— Я спрашиваю, кассир где?
— А… этот-то? В свёкле лежит; где ж ему быть?
Примечания
156 Жинг-зенг — старое написание слова «жень-шень».
157 Отступи! (команда для охотничьих собак, когда их отгоняют от добычи).
158 Знаменитое волжское село Катунки славилось изготовлением подделок дорогих мехов из кошачьих шкур.
159 Саврас — мужлан, любитель грубых удовольствий (выражение 19-го века).
160 Карымы — забайкальские креолы; помесь русских с бурятами, монголами и тунгусами.
161 Атукать — травить зверя на охоте.
162 Порошица — анальное отверстие (устаревш.).
163 Гуран — дикий козёл (забайкальск.)
164 Боярка — терновник; мунтала — монгольская жимолость; сухие грузди — сибирское название сыроежек.
165 Копалуха — глухара (забайкальск.)
166 Кирюшка — палач (жаргон).
167 Заседатель — сибирское название станового пристава.
168 Лестовка — старообрядческие четки.
169 Кизельгур — один из сортов динамита: 75 % нитроглицерина и 25 % собственно кизельгура (особого сорта пористой глины); горит на воздухе, не чувствителен к удару. Взрывается детонатором. Гремучая ртуть — продукт обработки ртути серной кислотой и спиртом; взрывается от удара и трения; служит детонатором.
170 29 августа, праздник Усекновения главы Иоанна Предтечи; запрещалось брать в руки нож и петь песни.
171 Хаким — лекарь.
172 Войсковой старшина — майор (до 1884 г.) казачьих войск. Строевые офицеры после перехода на службу в полицию сохраняли военное чинопроизводство.
173 Т.е. в наручниках.
