Не могу сказать, что для меня когда-либо было характерно всепропадничество. Однако я не могу не обращать внимание из раза в раз на очевидные проблемы современности. Конечно, фразы в духе «раньше было лучше» наверняка встречались и в прежние времена. Но едва ли получается найти хоть что-то по-настоящему хорошее в современных тенденциях. А всё, что подпадало бы под эту категорию, заслуга скорее технического прогресса, проблемы которого, вероятно, пока просто не затронули нас в полную силу. Хотя даже сейчас этот прорыв создаёт не меньше вреда, чем пользы. Тем не менее речь здесь пойдёт не о нём.
В последнее время я часто вдохновляюсь традиционализмом, как вы могли заметить. И далеко не по той причине, что он набирает популярность в России. Скорее потому, что у него довольно точно получается описывать те процессы, которые я подмечаю. И если ранее это учение хорошо дополнило мою метафизическую картину мира, то сейчас, что вполне очевидно, оно также встраивается и в этическую.
Сравнительно недавно я ознакомился с трудом Рене Генона «Кризис современного мира», из-за чего у меня возникло желание написать об этом труде собственный текст, чтобы не только суммировать всё и выдать в своей интерпретации, но и дополнительно провести параллель, насколько этот труд актуален сегодня.
Пожалуй, центральный тезис Генона можно сформулировать следующим образом: современный мир находится в кризисе не из-за отдельных проблем, будь то политика или экономика, как считали многие деятели XIX–XX веков, а из-за утраты связи с метафизическими принципами. Если традиционные общества ориентировались на трансцендентное и вечное, то современность замкнута в имманентном. Это не просто «неверное учение» или «диктатура неверных людей», как полагали различные идеологи модерна. Это фундаментальная потеря основания бытия, которая в принципе не может быть разрешена политическими инициативами.
Поскольку основы этого кризиса мы уже обсуждали ранее при рассмотрении потери онтологической вертикали у западной цивилизации, здесь нам интереснее его проявления. Так как основание бытия — вечный первоисточник, в значительной степени оказался утрачен, а практика проживания этого источника в опыте практически забыта, обрушившейся башне смыслов не оставалось ничего иного, кроме как перевернуться с ног на голову.
Так сатурналии как практика обществ премодерна, направленная на временное подрывание иерархии с целью дальнейшего её укрепления, из исключения постепенно превратились в норму. Теперь материя это не низшее из возможного, а первооснова всего. Бог — не начало, а выдуманный конец. Количество преобладает над качеством, а профанация над традицией.
Именно таким образом свержение иерархии приводит к одной из ключевых подмен: тёмный век начинает мыслиться как век прогресса. Если для общества премодерна было очевидно нисходящее время, то для современности время восходящее. Человек в традиционном обществе мыслил историю как постепенный закат, движение к Кали-юге, ожидание Армагеддона и второго пришествия. Словом, история носила выраженно эсхатологический характер.
Сейчас же принято считать, что время движется от дремучей древности к возвышенному прогрессу. Если для традиции история человечества это путь падения, разложения морали и утраты ориентиров, то для модерна это развитие от простого к сложному, от частиц к человеку. Преобразование материи ставится во главу угла, тогда как трансцендентное постепенно выводится за скобки как избыточное.
Уже на этом этапе видно, что борьба традиции и современности это не просто два разных взгляда, а ожесточённая, практически непримиримая война двух различных концепций. И коль скоро одна из них навязывается как единственно верная, неудивительно, что эта битва приводит к таким ужасающим событиям, которые человечество проживает в последний век.
И в этом Генон, по всей видимости, действительно указывает на важный корень проблемы. Однако это лишь отправная точка. Подобная подмена неизбежно приводит и к разложению самого знания. Если раньше ценилась целостность, то сейчас — стремление к фрагментации. Если с идеей единого и бесконечного всё относительно ясно, то изменения в области философии и науки оказываются менее заметными, но не менее значимыми.
Если раньше учения, подобные платонизму или аристотелианству, стремились описать действительность на всех уровнях, то сегодня знание беспощадно дробится на множество специализированных дисциплин. Единого центра, объединяющего эти знания, больше не наблюдается, а различные теории всё чаще существуют изолированно друг от друга.
В этом контексте Генон делит науку на два типа: сакральную и профаническую. Сакральная наука стремится к постижению целого, опирается на метафизические принципы и встроена в традицию. Профаническая же ограничивается рамками изучения феноменального мира. В итоге степень профанации доходит до того, что феномен конституируется как единственная действительность, а всё выходящее за его пределы объявляется иллюзией или «магическим мышлением».
Как и для модерна в целом, так и для профанического знания в частности характерно движение снизу вверх, от фактов к обобщениям, в противоположность традиционного движению сверху вниз. Так выходит, что современная наука не просто ошибочна, а конкретно ограниченна собственной областью применимости. Однако именно эта ограниченность зачастую игнорируется, а частное знание начинает претендовать на универсальность.
И, конечно, спустя сто лет эта проблема не утратила актуальности. Напротив, с появлением компьютеров, интернета и искусственного интеллекта убеждённость в ценности такого знания становятся тотальными. При этом сама граница между наукой и её применением становится всё менее различимой.
Так профанация знания привела к полному его забвению. Ещё в начале XX века Генон утверждал, что стремление к истинному знанию было подменено стремлением к утилитарному. Знание всё в большей степени оценивается по его функции, а не по содержанию. Всё, что не даёт непосредственного практического результата, начинает восприниматься как бесполезное, хотя подобное мышление для обществ премодерна считалось бы вредоносным.
К примеру, традиции Востока, такие как буддизм или даосизм, отдают предпочтение созерцанию над действием. Неподвижность и умиротворение, постижение первопринципов в таких обществах считались желанной привилегией. В современности же созерцание клеймится бесполезным, а мыслитель — бездельником. Ценится прежде всего внешняя активность, эффективность и достижение результатов, поскольку это является функционально полезным. Истинность же остаётся ненужной, так как из неё невозможно извлечь личной выгоды.
Из этого вырастает постоянная занятость современного человека, ощущение нехватки времени и необходимость непрерывного движения. Отсюда происходит подмена духовного успеха финансовым, а люди не добивающиеся подобного успеха подвергаются депрессии и прочим ментальным недугам. Конечно, некоторые справляются с этим до определённой поры, но это скорее сродни попытке закрыть глаза на проблему, а не действительное её решение.
В этом вопросе Генон критикует не действие как таковое, а маниакальную одержимость. Человеку современности необходима постоянная активность. Он буквально испытывает страх бездействия и скуки. Боязнь что-то не успеть затмевает собой всё, и делает это не просто так. Когда фундаментальная опора обрушена и нет веры ни во что вне материи, едва ли возможно не испытывать животный ужас от осознания своей конечности. Страх прожить жизнь, не добившись успеха, не успев опробовать что-то, — колоссален. И в таких условиях это неизбежно.
Таким образом, модерн в очередной раз переворачивает естественный порядок. Вместо того чтобы действовать на основе знания, он производит знание ради совершения действия. Время постоянно утекает, человеку его никогда не бывает достаточно. Неудивительно, что это вызывает чудовищный нервоз, уводя людей в эскапизм, влекущий за собой повсеместную инфантилизацию.
В конечном счёте наступает полноценный социальный хаос. Иерархии размываются, а различия стираются. Кто-то скажет, что всеобщее равенство это прекрасно, а демократия — свет. Однако в традиционных культурах иерархия существовала не просто так. Она строилась по образцу метафизического порядка и соответствовала различным уровням бытия. Вспомнить хотя бы «Государство» Платона, описывающего деление идеального государства на фракции «мыслителей, воинов и ремесленников», соответствующее трём граням души: разумной, деятельной и вожделеющей. Или индуистские касты: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры, также исходящие из принципа самого мироздания.
Сейчас же иерархия основана ни на чём, кроме как на финансовом успехе. Власть всё чаще определяется количественными или экономическими факторами. Именно поэтому можно так часто заметить, что влиятельнейшие люди планеты оказываются абсолютными олигофренами. Власть больше не выдаётся как небесный мандат, она не дана богом свыше. Напротив, способ достижения власти формируется внутри системы.
Не менее фундаментальный симптом социального хаоса — замена качества количеством. Большинство становится критерием истины, а численность важнее истины. Оттого такая непомерная любовь к демократии и такие ужасающие решения, принимаемые подобными режимами. Для обществ традиции демократия мыслилась как худшая из возможных форм правления, о чём писал ещё Платон. Но сейчас это считается вершиной развития, по большому счёту сводясь к тирании людей, способных управлять толпой.
Однако эта замена действует далеко за пределами социальных структур. Качество в целом уступает количеству во всём. Бесконечно малое и делимое важнее единого и вечного. Отсюда проистекает стремление к богатству, ненасытная жадность, желание обладать как можно большим. В традиционных культурах было немыслимо стремление к накопительству вещей, не обладающих сакральной ценностью. Сейчас же это является абсолютной нормой.
Эта жажда обладать поглощает людей, желающих заткнуть дыру отсутствия смысла. Но, ввиду всего вышеописанного, нетрудно догадаться, что она никогда не будет заполнена подобными средствами. Именно поэтому мы так часто можем наблюдать богатейших людей, страдающих от собственных богатств, стремящихся постоянно увеличивать их, поскольку в противном случае им попросту не найдётся ради чего существовать.
В завершение своего труда Рене Генон описывает процесс экспансии Запада на Восток, навязывание либеральных тенденций, полнейшую индивидуализацию и т. д. Думаю, не стоит говорить, насколько это актуально в XXI веке. Не нам судить, была ли эта мысль очевидной для людей век назад, но то, что подобные противоречия подводят мир к порогу третьей мировой в наше время, предельно очевидно.
Наверное, именно поэтому выбор стороны для многих встал настолько остро именно в наше время, когда не выбирать её становится всё сложнее. И нетрудно догадаться, что это абсолютно закономерный процесс. Для человека прогресса этот вектор — улучшение. Для человека традиции — деградация. Этот путь фундаментален для истории, и вопрос лишь в том, под каким углом на неё смотреть.
Честно говоря, всё вышеописанное я специально писал в формате прямой манифестации без попытки что-либо аргументировать. Во-первых, потому что это пересказ чужой работы, и за аргументацией стоит обращаться к источнику. А во-вторых, потому что, на мой взгляд, всё вышеописанное, в отличие от времени жизни самого Генона, видно настолько отчётливо, что практически не нуждается в аргументации. О таких вещах больше невозможно попросту рассуждать.
Но главная мысль, на которую натолкнула меня эта книга, внезапным образом не касается ничего из вышеописанного напрямую. По завершении этой работы у меня возник резонный вопрос. С точкой зрения современности всё и так ясно, но вот что меня пугает в точке зрения традиционного общества. Если вся история это путь от высшего к низшему, от порядка к хаосу, от золотого века к Кали-юге, от Эдемского сада к концу света. Не значит ли это, что лучше, чем сейчас, не будет уже никогда? Ведь если весь наш путь это движение вниз, значит, в будущем мы не можем обратно вернуться наверх. А если и можем, то только чтобы упасть ещё сильнее. Значит ли это, что дальше будет только хуже?
Если статья была вам интересна, подписывайтесь на телеграм канал и читайте другие материалы!
