Мой черный «Мерседес» мягко проглатывал ухабы таежной грунтовки, оставляя позади километры пыли и желтеющий лес Республики Коми. Я ехал и улыбался своим мыслям. Признаться, после того как я продал свой верный, прошедший огонь и воду Hyundai Tucson и пересел на этот комфортный кроссовер, дальние поездки по нашим северным деревням стали куда приятнее. Подвеска шепчет, в салоне тишина... Но знаете, что осталось неизменным? То, ради чего я вообще наматываю эти тысячи километров. Люди. Вот вам история, которую я вчера записал в отдаленном селе. В стиле Шукшина, говорите? Да сама жизнь у нас тут — сплошной Шукшин. Судите сами.
Кирюха числился в деревне дурачком по официальной, так сказать, линии. Был он мужиком лет тридцати пяти, нескладным, с вечно виноватой улыбкой и светлыми, как вылинявшее весеннее небо, глазами. Ходил он круглый год в кирзачах не по размеру и старом танкистском шлеме, который нашел когда-то на свалке.
Зла Кирюха никому не делал. Так, «чудил» по мелочи. Мог с забором поздороваться, мог собаке лекцию о вреде блох прочитать. А еще Кирюха до одури любил железки. Мог часами стоять у совхозного гаража и смотреть, как мужики ковыряются в тракторах.
— Отойди, блаженный, не отсвечивай! — рычали на него механизаторы. — И так ни хрена не заводится, еще ты тут карму портишь!
Кирюха только вздыхал, отходил на три шага и шептал:
— Ему ласка нужна... Он же железный, ему холодно.
Над Кирюхой смеялись. До одного страшного, удушливо-жаркого августовского дня.
Случилось это на заднем дворе машинно-тракторной станции, где стояла старая, ржавая цистерна с соляркой — кубов на десять, НЗ для дизель-генератора. Рядом с ней раскорячился старенький бензовоз ГАЗ-53. Водитель Мишка, балбес первостатейный, решил то ли прикурить неудачно, то ли проводку коротнуло — никто так и не понял.
Ухнуло так, что в правлении стекла дрогнули.
Когда мужики выскочили из гаража, кабина газона полыхала как факел, а огонь уже жадно лизал бока солярочной цистерны.
— Твою ж мать! — заорал бригадир Саныч, бледнея. — Если бак рванет — всю деревню накроет! Пилорама рядом, дома сгорят!
Бабы, прибежавшие от магазина, заголосили разом, страшно, на одной высокой ноте.
— Цепляй его! В реку тяни! — орали мужики, бегая вокруг пожара, но подойти ближе чем на десять метров было невозможно — жар обжигал лица, плавил брови.
Единственное, что стояло рядом — списанный, наполовину разобранный гусеничный трактор ДТ-75 с отвалом. Саныч метнулся к нему, впрыгнул в кабину. Дернул пускач. Тр-р-р... Кхек. И тишина.
— Аккумулятор сдох! Масса не контачит! — заорал Саныч, вываливаясь из кабины. — Бегите, мужики! Бросай всё! Сейчас рванет!
Рациональный человеческий мозг, поняв, что смерть измеряется секундами, дал команду: спасать свою шкуру. Мужики, здоровые, умные, семейные, горохом сыпанули в разные стороны, падая в крапиву и канавы, закрывая головы руками.
А Кирюха не побежал.
Он стоял чуть поодаль, в своем смешном танкистском шлеме, и смотрел на огонь. В его голове, не отягощенной пониманием инструкций по технитехнике безопасности, билась одна простая мысль: «Машинке больно. И людям сейчас больно будет».
Он надвинул свой нелепый танкистский шлем поглубже на уши и, странно припадая на одну ногу, побежал прямо в пекло.
— Кирюха, твою мать! Куда?! Сгоришь, дурак! — истошно завопил из придорожной канавы бригадир Саныч.
Но дурак не слышал. И от жара не закрывался. Он запрыгнул на гусеницу «ДэТэшки». Металл уже раскалился так, что шипело под подошвами кирзачей. Краска на капоте пузырилась.
Все деревенские мужики знали: если у пускача сдох стартер, завести его можно только с толкача или вручную, «шмыргалкой» — намотать веревку на маховик и дернуть. Но лезть туда сейчас, когда рядом ревет пламенем бензовоз, а солярочная бочка уже начала угрожающе стонать, расширяясь от температуры... Это было самоубийство. Рациональный ум туда не пускал. А душа дурачка Кирюхи — пустила.
Он откинул боковину капота. Дрожащими, обожженными руками достал из инструментального ящика замасленную веревку с узелком на конце. Обмотал маховик пускача.
— Ну, миленький... Ну, хороший... Давай, родной, тут жарко, уходить надо, — забормотал Кирюха, погладив раскаленную броню трактора рукой. Сквозь рев пламени это было похоже на молитву.
Он уперся ногой в гусеницу и рванул на себя со всей своей нескладной дурацкой дури.
Дззз-трррр! Пускач чихнул, захлебнулся и заглох.
Огонь лизнул Кирюху по рукаву старой штормовки. Ткань затлела.
— Еще раз, миленький! — Кирюха сбил пламя с рукава голой ладонью, снова торопливо намотал веревку. Рванул.
Тр-р-р-р-р! Заверещал маленький моторчик, выплевывая сизый дым. Кирюха ввалился в кабину, дернул рычаг бендикса, врубая основной дизель, и рванул на себя декомпрессор. Трактор содрогнулся, кашлянул черным, густым выхлопом и глухо, мощно зарычал.
— Живоооой! — счастливо, по-детски взвизгнул Кирюха.
Мужики из канавы с ужасом смотрели, как старый ДТ-75, изрыгая черный дым, со скрежетом опустил отвал. Кирюха вонзил рычаги фрикционов вперед. Трактор рванул прямо на полыхающий ГАЗ-53. Удар! Искры брызнули фонтаном.
Кирюха толкал огненный шар, которым стала кабина газона. От жара лопнуло лобовое стекло трактора, осыпавшись на колени дурачку стеклянной крошкой. В кабине запахло паленой резиной и горелыми волосами. Но Кирюха вперил свои светлые глаза в пламя и давил на газ. Трактор, натужно ревя, отталкивал бензовоз все дальше и дальше от цистерны с соляркой и деревянной постройки пилорамы — к крутому берегу речушки.
Оставалось метров пять до обрыва, когда газон наконец-то ухнул.
Взрыв был такой силы, что стоящих вдалеке мужиков вжало в землю. В небо плюнуло черно-оранжевым грибом, раскидав горящие ошметки по воде на реке. Ударной волной трактор качнуло назад, он чихнул, лязгнул гусеницами и заглох окончательно.
Над задним двором повисла звенящая тишина. Только шипело горелое железо да трещали догорающие в траве угли.
Саныч первым поднял из канавы седую, перепачканную в грязи голову.
— Кирюха... — выдохнул он. И страшным, сорванным голосом заорал: — Кирюха-а-а-а!!!
Мужики повскакивали и кинулись к закопченному, стоящему у самого края обрыва трактору. Саныч рванул на себя заклинившую дверь. Кабина была черная от копоти.
На сиденье, тяжело дыша, сидел Кирюха. Его танкистский шлем с левой стороны оплавился, брови сгорели подчистую, лицо было черным от сажи, а по скуле текла кровь от пореза лопнувшим стеклом.
Он моргнул красными, слезящимися глазами. Увидел бледного, трясущегося Саныча. И вдруг виновато, по-своему улыбнулся:
— Саныч, ты не ругайся... Я ему стекло разбил. Машинке-то. Вишь, как вышло...
Здоровенный, грубый бригадир Саныч вдруг осел на гусеницу, закрыл лицо грязными руками и заплакал. Впервые с похорон матери. А потом обнял этого нескладного, пахнущего гарью и соляркой дурачка так крепко, что у того кости хрустнули. Остальные мужики стояли вокруг, опустив головы, и не смели поднять глаз на местного блаженного. В этот день деревня поняла одну простую истину: когда приходит беда, «умные» думают, как спастись. А «дураки» просто идут и спасают всех остальных.
Вот такую историю поведал мне всё тот же Саныч, пока мы пили с ним чай из старого закопченного чайника прямо в гараже.
Я возвращался к своей машине. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо над Республикой Коми в нежные, акварельные тона. Мой черный «Мерседес» блестел полированными боками в лучах уходящего солнца. Контраст между премиальным авто и суровой, настоящей жизнью этой деревни был разительным.
Я сел за руль, завел мотор, но долго не трогался с места. Вспоминал этот разговор. Думал о Кирюхе, о Саныче. О том, что главная ценность нашей земли — это не нефть и не лес. Это наши люди. Неказистые снаружи, порой непонятные, но с такой огромной, самоотверженной душой, что в нее можно спрятать всю эту деревню вместе с пилорамой.
Именно поэтому я продолжаю ездить по этим разбитым дорогам. Именно поэтому я снимал, снимаю и буду снимать контент про наши села и деревни. Чтобы вы, мои читатели, знали: настоящие герои живут не в голливудском кино, а в соседнем районе Коми.