Мы продолжаем совместный проект Государственного исторического музея и Государственного музея-заповедника Л. Н. Толстого «Война и мир. Код эпохи», который посвящен великому роману великого писателя и памятникам войны 1812 года, дошедшим до наших дней.
Сражения остаются в учебниках, имена полководцев — в названиях улиц, а даты — в календарях. Но то, из чего складывалась повседневность, часто от истории ускользает. А ведь детали связывают нас с эпохой сильнее любых батальных описаний. Они реальны: их можно увидеть в Музее Отечественной войны 1812 года. И они же оживляют повествование на страницах «Войны и мира», где быт никогда не отделен от подвига, а обычное чаепитие соседствует с решением судеб армий.
Самовар Кутузова
Чай в «Войне и мире» нельзя назвать просто напитком, он часто становится предлогом для паузы перед тем, как всех снова затянет исторический вихрь. Вот первый том: 1805 год, канун Аустерлицкого сражения.
«Кутузов занимал небольшой дворянский замок около Остралиц. В большой гостиной, сделавшейся кабинетом главнокомандующего, собрались: сам Кутузов, Вейротер и члены военного совета. Они пили чай. Ожидали только князя Багратиона, чтобы приступить к военному совету».
Спустя годы совет в Филях соберется уже не в дворянском замке, а в просторной избе мужика Андрея Савостьянова. И снова — чай.
«В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе».
Кутузов пил чай и в черновиках романа — эта деталь проходит через всю эпопею. Сейчас самовар главнокомандующего сияет боками в Музее Отечественной войны 1812 года.
Ранец: «шильце и мыльце»
В романе Толстой подчеркивает, что внешний блеск полка держится на незаметной внутренней исправности:
«Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, „шильце и мыльце“, как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст».
В Музее Отечественной войны 1812 года хранится такой ранец: кожаный, с двумя плечевыми ремнями, стянутыми на груди третьим. К крышке подвязана манерка — фляга «белой жести».
Внутри: четырехдневный провиант (7 фунтов сухарей и 0,2 гарнца крупы), фуражная шапка, щетки одежная, сапожная и белильная, две рубахи, чемоданчик с мелками, гребешками, мылом, нитками, игольником, ножницами, ваксой... Даже сапожный товар с подошвами и накременник с кремнями. На своих плечах пехотинец нес целое хозяйство.
Походная кухня Наполеона
А что же было на другой стороне? На фото — походная кухня из обоза Великой армии. Таких было около шестидесяти: их заказали перед походом в Россию и передали в 1-й армейский корпус маршала Даву. Это был технический прорыв: двухколесная повозка с дубовыми колесами, внутри — медная топка, котел для кипячения воды с вложенным баком для супа, два духовых шкафа, бак для кофе с краником, который одновременно служил дверцей топки. Особенность — «водяная баня»: бак для варки вывешивался в кипяток, так что еда не подгорала. Варить и подогревать можно было на ходу. Кухня — новаторство, но в романе Толстой знакомит нас с другой стороной наполеоновского быта — утренним туалетом самого императора.
«Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие. „Allez ferme, allez toujours...“ — приговаривал он, пожимаясь и покряхтывая, растиравшему камердинеру».
Перед нами Наполеон не в ореоле величия, а в обстановке, снижающей образ: он смешон, неприятен, погружен в себя. Для этого человека и для его армии были созданы передовые кухни, позволявшие готовить горячую пищу, кофе и выпечку прямо на марше. Французский солдат получал не только мясо и хлеб, но и консервы, кофе с сахаром, бисквиты, фрукты. Однако техническое превосходство не спасло Великую армию. При отступлении кухни были брошены — казаки графа Орлова-Денисова захватили их как трофеи в селе Гжатском Смоленской губернии. Одна из них теперь стоит в Музее Отечественной войны 1812 года — свидетельство того, как далеко зашла инженерная мысль в наполеоновской армии и как мало это значило перед тем, что Толстой называл «роевой жизнью» народа.
Складная кровать и котелок: признаки жизни
Бывает, что обычный предмет становится свидетелем перелома. Князь Андрей после Аустерлица считался погибшим. Когда его, тяжелораненого, нашли и уложили на походную кровать, доктор был уверен в близком конце.
«Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: „Что же чаю?“ Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и к удивлению и неудовольствию своему заметил, что пульс бил лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор, потому что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может, и что ежели он не умрет теперь, то он только с бóльшими страданиями умрет несколько времени после».
А у Пьера, попавшего в плен, главной радостью становится «кавардачок» из простого котелка.
«— Чтò ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! — сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.
> Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел. В то время как он жадно, нагнувшись над котелком, забирая большие ложки, пережевывал одну за другою и лицо его было видно в свете огня, солдаты молча смотрели на него».
Солдатики: история как игра
Среди экспонатов памятников экспозиции Музея Отечественной войны 1812 года есть и игрушечные фигурки солдатиков эпохи 1812 года. Смотря на них, вспоминаешь Наполеона накануне Бородина:
«Шахматы поставлены, игра начнется завтра». Для императора люди были лишь фигурами на доске, но Толстой раз за разом доказывает обратное: взгляд сверху — обманчив. Настоящая «роевая» жизнь — протекает без пафоса, в конце концов писатель самого Наполеона превращает в фигурку: «Царь — есть раб истории. История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей».
Князь Андрей просыпается на походной кровати с просьбой о чае, а Кутузов не гнушается угостить сахаром шестилетнюю Малашу. История, по Толстому, не пишется в императорских штабах и не укладывается в шахматные схемы, но живет в котелках и ранцах.