Часть вторая: Обед с хорошими зацепками
Трактир «У Пьяной Медузы» встретил Гарольда привычным гомоном. В обеденный час здесь было людно, но не так, как вечером. За столами сидели купцы, обсуждающие цены, несколько стражников, отдыхающих после утренней смены, и обычный народ, забежавший перекусить. Грета, как всегда, возвышалась за стойкой, протирая кружки и одним глазом следя за порядком.
- А, рыцарь! - рявкнула она, заметив Гарольда. - Живой, здоровый? Я слышала, ты в Бургштадт ездил, доспехи искал. И нашёл, говорят.
- Нашёл, - скромно подтвердил Гарольд, усаживаясь за стойку. - И даже помог двум сердцам соединиться. Грета, мне бы пообедать. И заодно - разговор есть.
- Какой разговор? - Грета подозрительно прищурилась.
- Про котов, которые пропадают.
Трактирщица хмыкнула и поставила перед ним тарелку с дымящимся рагу и кружку эля:
- Ешь давай. А котов я и сама заметила. У меня вон, во дворе, три кота жили, мышей ловили. Два пропали, один остался, сидит теперь на печи и дрожит. Я уж думала, может, крысы их? Но крысы котов не едят. Тут что-то другое.
- Я тоже так думаю, - кивнул Гарольд, принимаясь за еду. - Мне уже подсказали проверить старые красильни. Но перед тем, как туда идти, хотел у вас спросить: может, кто из завсегдатаев чего слышал?
Грета задумалась, потом кивнула в сторону зала:
- Слышал, не слышал, а народ разный заходит. Вон, видишь, в углу сидит?
Гарольд оглянулся. В дальнем углу, у окна, сидел человек в засаленном сюртуке и с таким лицом, будто он только что съел что-то не то и теперь пытается понять, что именно. Перед ним стояла кружка с элем и нетронутая тарелка с колбасой.
- Это господин Штифт, - шепнула Грета. - Городской летописец. Он всё, что в городе происходит, записывает. Если кто что слышал, то он. Сидит тут уже час, колбасу не ест, на всех смотрит. Говорит, материал собирает.
- А второй вариант?
- А второй, - Грета кивнула на другой угол, где за столиком сидели трое гномов в запылённых куртках, - это мастера с мельницы. Они как раз вчера вечером шли с работы и, говорят, видели что-то странное у красилен. Сейчас они уже на третьей кружке, так что языки развяжутся быстро.
Несостоявшийся летописец и словоохотливые гномы
Гарольд уже приподнялся, собираясь пересесть к городскому летописцу, когда тот вдруг изменился в лице. Господин Штифт, до этого сидевший с видом человека, который вот-вот изречёт нечто глубокомысленное, резко позеленел, схватился за живот и, с грохотом отодвинув стул, метнулся к выходу с такой скоростью, что полы его сюртука развевались, как знамёна на ветру.
- Ох, - только и сказала Грета, провожая его взглядом. - Переел вчера солёной рыбы, небось. Я ему говорила - не ешь много, она у меня крепкая.
Гарольд проводил летописца сочувственным взглядом. Из-за двери донеслись характерные звуки, от которых даже видавшие виды посетители трактира поморщились. Потом всё стихло, и через минуту господин Штифт вернулся, бледный, как полотно, держась за стену и шёпотом бормоча:
- Не ешьте… не ешьте у неё эту рыбу… я вам говорю… не ешьте…
Он рухнул на свой стул, положил голову на руки и, кажется, отключился.
- Ну, - сказал Гарольд, забирая свою кружку с яблочным сидром (безалкогольным, потому что он был на задании и вообще дисциплина), — значит, не судьба. Пойду-ка я к гномам.
Он пересек зал, лавируя между столами, и присел к столику, где трое бородатых мастеров в пыльных куртках обсуждали что-то с таким жаром, что брызги эля летели во все стороны. Гномы даже не заметили его появления - они спорили о том, сколько мешков муки они смололи за вчерашний день, и каждый называл свою цифру, причём цифры с каждым кругом спора росли.
- …а я говорю, двадцать три! - орал один, рыжий, с пышной бородой, заплетённой в три косички.
- Двадцать три, если считать ту, что рассыпалась! - парировал второй, чья борода была чёрной и коротко стриженной, что среди гномов считалось почти неприличием.
- А мешок с дыркой я не считаю! - вступил третий, седой, с бородой, доходившей до пояса. - Он сам высыпался, пока мы его тащили! Это не наша работа, это невезение!
Гарольд вежливо кашлянул. Никакой реакции. Тогда он кашлянул громче. Гномы дружно обернулись и уставились на него.
- А, рыцарь! - рыжий узнал его (видимо, по ржавым доспехам, которые Гарольд всё-таки надел перед выходом - мало ли что в красильнях). - Садись, выпей с нами! Мы как раз обсуждаем, кто больше мешков перетаскал!
- Я бы с удовольствием, - сказал Гарольд, ставя свою кружку на стол, - но я по делу. Вы, говорят, вчера вечером мимо старых красилен проходили?
Гномы переглянулись, и их лица, и без того красные от эля, стали ещё краснее - теперь уже от предвкушения. Они обожали рассказывать. Их даже спрашивать было не надо.
- А то! - заорал рыжий, хлопая ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. - Мы каждый день мимо ходим! Туда-сюда, туда-сюда! Дорога короткая, через пустырь!
- И вчера шли, - подхватил чернобородый, - уже темно было, фонари еле горят, а мы с работы, усталые, мешки с зерном считали…
- Я двадцать три насчитал! - встрял седой.
- Двадцать два! - возразил рыжий.
- Двадцать четыре, если с рассыпанным! - крикнул чернобородый.
- Так вот, - седой перекрыл их голосом, который, казалось, мог остановить лавину, - идём мы, значит, усталые, голодные, и тут мимо нас…
- Силуэт! - выпалили все трое хором.
Гарольд приготовил блокнот.
- Какой силуэт?
- Огромный! - рыжий развёл руки в стороны, чуть не задев соседний столик. - Вот такой! Выше человека! И плечи широкие, как ворота!
- А может, это баба была? - задумчиво предположил чернобородый. - Фигура вроде и широкая, а вроде и… ну, знаете, как у наших женщин на севере, когда они зимой три тулупа надевают.
- Какая баба в красильнях? - возразил седой. - Там никого нет уже лет пять. Только крысы, да и те, говорят, разбежались.
- А я говорю - баба! - упёрся чернобородый. - Я её видел, как она шла! У неё походка такая… ну, женская!
- А я говорю - мужик! - не сдавался рыжий. - У мужиков плечи шире!
Гарольд, понимая, что если не остановить гномов, они будут спорить до вечера, вежливо перебил:
- Друзья мои, а куда этот силуэт пошёл?
- В красильни! - сказали они снова хором, на этот раз единодушно.
- В старые красильни, - уточнил рыжий. - В дверь вошёл, ту самую, что на улицу выходит. А мы пошли дальше, нам домой надо было, у нас там журнал рабочий, надо было записать, сколько мешков…
- Двадцать три! - не удержался чернобородый.
- Двадцать два! - огрызнулся рыжий.
- Двадцать четыре! - рявкнул седой, и спор закрутился с новой силой.
Гарольд встал, оставив на столе пару монет за сидр и добавив мелочь, чтобы гномам хватило на ещё один круг. Он дождался паузы в споре (пауза наступила, когда все трое одновременно налили себе эля и сделали по глотку) и произнёс:
- Спасибо, друзья. Вы мне очень помогли. Огромный силуэт в красильнях - это важно.
- Да не за что! - рыжий махнул рукой. - Ты заходи, если что! Мы тут почти каждый день!
Гарольд уже был у двери, но слышал, как за его спиной гномы, не дождавшись слушателя, начали рассказывать друг другу эту историю в третий раз за вечер.
По дороге к красильням
Солнце уже перевалило за полдень, когда Гарольд выехал из центра и направился в сторону окраины. Брыкун, получивший на прощание от Греты кусок сахара (та, оказывается, тоже переживала за пропавших котов), был в хорошем настроении и даже не пытался укусить хозяина, когда тот задумался и направил его не туда.
Дорога к старым красильням вела через пустырь, заросший высокой травой и лопухами размером с добрые зонтики. Где-то вдалеке виднелись обгоревшие остовы сараев - память о большом пожаре, случившемся здесь лет пять назад. Тогда сгорели не только красильни, но и несколько складов, и с тех пор место считалось нехорошим. Городские власти планировали застроить его чем-нибудь полезным, но руки так и не дошли - на пустырях налог меньше.
Сами красильни показались неожиданно: три длинных одноэтажных здания из красного кирпича, стоящие буквой «П», с высокой кирпичной трубой посередине. Окна были заколочены досками, крыша местами провалилась, а на стенах, там, где краска облупилась, виднелись пятна всех цветов радуги - наследие прошлой жизни. Сейчас эти пятна выглядели зловеще, особенно под косыми лучами солнца, которые пробивались сквозь тучи и окрашивали кирпич в багровые тона.
Гарольд осадил Брыкуна у развилки. Дальше дорога раздваивалась: одна тропинка вела прямо к главным воротам красилен, другая огибала здания сбоку, уходя куда-то в заросли.
- Надо оставить тебя где-нибудь, друг, - сказал Гарольд коню. - Внутрь я с тобой не полезу, там, наверное, лестницы узкие, да и тишина нужна. А ты любишь пофыркивать.
Брыкун фыркнул обиженно, но спорить не стал.
Гарольд огляделся. Неподалёку, метрах в пятидесяти от входа, стояла полуразрушенная сторожка - бывшая будка охранника. Крыша обвалилась, но стены ещё держались, и у одной из них уцелела железная скоба, вбитая в кирпич, - когда-то к ней, наверное, привязывали сторожевых собак. Или лошадей.
С другой стороны, у тропинки, что огибала здания, стоял старый сарай, в котором, судя по запаху, кто-то недавно ночевал.
Сарай, тропинка, падение
Гарольд взвесил все «за» и «против» и решил, что лишняя осторожность не помешает. Если в красильнях действительно скрывается тот, кто ворует котов, пусть он лучше не знает, что сыщик приехал на лошади. А если это просто бродяга, то Брыкун своим видом может его напугать, и тогда все улики пропадут.
- Идём, друг, - шепнул он коню, сворачивая на боковую тропинку, заросшую высокой травой. - Спрячем тебя вон в том сарае. Там и темно, и тихо, и никто тебя не увидит. А ты постарайся не храпеть.
Брыкун фыркнул в ответ - мол, кто бы говорил о храпе, - но послушно потрусил следом.
Сарай оказался старым, покосившимся, с дырявой крышей и стенами, которые, казалось, держались только на честном слове и многолетней привычке не падать. Внутри пахло сеном - видимо, кто-то из бродяг устраивал здесь ночлег, - и даже нашлась довольно крепкая балка, к которой можно было привязать коня.
- Сиди здесь, - сказал Гарольд, закрепляя поводья. - И не высовывайся. Я скоро.
Брыкун посмотрел на него с выражением, которое яснее слов говорило: «Если ты там сломаешь шею, я сам найду дорогу домой и съем весь твой сахар».
Гарольд вышел из сарая и осторожно двинулся к красильням. Солнце почти село, длинные тени ложились на землю, делая пустырь похожим на гигантскую шахматную доску, где вместо фигур торчали обгоревшие сараи и заросли лопухов. Воздух стал прохладным, и от старых кирпичных стен тянуло сыростью.
Главные ворота красилен были закрыты на толстую цепь, но цепь висела свободно, не замотанная на замок - её просто накинули для вида. Гарольд обошёл здание слева и наткнулся на окно, расположенное невысоко от земли, примерно по грудь. Стёкол в нём не было - только редкие осколки торчали из рамы, похожие на зубы старого, больного дракона. Гарольд присел за штабель старых ящиков, которые кто-то сложил прямо у стены, и осторожно заглянул внутрь.
Внутри было темно, но не совсем. Сквозь дыры в крыше пробивался лунный свет, высвечивая огромные чаны, в которых когда-то вываривали ткани. Теперь чаны стояли пустые, покрытые слоем пыли и ржавчины. Посреди помещения, на груде тряпья, свернувшись калачиком, спал… кто-то. Гарольд не мог разглядеть лица - фигура была укрыта каким-то старым одеялом, из-под которого торчали только сапоги. Сапоги были огромные, грубые, с железными набойками.
И тут до него донеслось. Храп. Не просто храп, а такой мощный, раскатистый, что, казалось, старые чаны начинают вибрировать в такт. Этот храп Гарольд слышал уже много раз. Он узнал бы его из тысячи.
- Не может быть, - прошептал он, пытаясь рассмотреть лицо спящего. - Только не…
Он привстал на цыпочки, подавшись вперёд, чтобы лучше видеть, и в этот момент его левая нога, стоявшая на шатком ящике, поехала. Гарольд взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно. Ящик под ним сложился, как карточный домик, и рыцарь рухнул вниз, с грохотом приземлившись на кучу битого кирпича.
Боль пронзила левую руку такой острой вспышкой, что перед глазами на мгновение потемнело. Гарольд скрипнул зубами, пытаясь не заорать. Рука висела плетью, и любое движение отдавалось тупой, ноющей болью, от которой хотелось выть.
- Кажется, сломал, - прошептал он, глядя на свою руку, которая выглядела совершенно чужой. - Это нехорошо.
Внутри красилен храп резко оборвался.
Гарольд услышал шорох, потом тяжёлые шаги. Кто-то вставал, откидывал одеяло, искал выход. Гарольд попытался встать, но боль в руке была такой, что он только и смог, что сесть, прислонившись спиной к стене.
Шаги приближались к двери. Скрипнула ржавая петля, и тяжёлая дверь распахнулась, едва не слетев с петель.
На пороге стояла Брунхильда «Три топора».
Она была в своей обычной одежде - кожаная куртка, штаны, заправленные в сапоги, три топора на поясе. Волосы растрёпаны, лицо заспанное, но уже собирающееся в боевую гримасу. Увидев Гарольда, сидящего на битых кирпичах и держащегося за левую руку, она замерла.
- Гарольд? - спросила она таким тоном, будто увидела привидение. - Ты что здесь делаешь?
Гарольд открыл рот, чтобы ответить, но из него вырвался только сдавленный стон.
