Третье января выдалось ясным и морозным. С утра термометр показывал минус двадцать два, и снег, выпавший накануне, лежал такой белый, что глазам было больно. Сергей поднялся затемно, затопил печь, поставил греться чайник и долго стоял у окна, глядя, как занимается заря — бледно-розовая, холодная, с золотистыми стрелами, которые прорезали небо над лесом. На стёклах цвели морозные узоры, и он пальцем прочертил на одном из них её имя, потом задумался и стёр.
Он брился тщательно, дважды, хотя щетина после вчерашнего ещё не отросла, надел чистую рубаху — ту самую, синюю, которую она хвалила летом, — и поверх неё старый, но вычищенный ватник. В райцентр надо было ехать на попутке: полуторка после декабрьских морозов никак не заводилась, сколько он ни мучился с подсосом и паяльной лампой. Договорился с Петровичем, тот обещал подбросить на своей «эмке» до шоссе, а там уже автобусом.
Мать хлопотала по дому, хотя Сергей просил её не вставать рано. Она уже почти не пользовалась палочкой, но уставала быстро, и он боялся, что она перегружает себя.
— Мам, ты бы прилегла, — сказал он, застёгивая ватник.
— Лежать-то, лёжа не належишься, — ответила она, вытирая руки о передник. — Ты вот лучше передай Тамаре, чтоб заходила, не стеснялась. Я пирогов напеку.
— Передам.
Он вышел на улицу, и мороз тут же схватил за щёки, за нос, заставил дышать часто и глубоко. Снег скрипел под ногами, и этот звук был такой чистый, такой звонкий, что казалось, вся деревня звенит, как хрусталь. На небе ни облачка, и солнце, ещё низкое, висело над крышами оранжевым шаром, ослепительным и недосягаемым.
Петрович ждал его у ворот, курил, выпуская клубы пара, которые тут же рассеивались в морозном воздухе.
— Ну что, Серега, — сказал он, открывая дверцу «эмки». — За своей кралей?
— За своей, — ответил Сергей, усаживаясь.
— Счастливый ты, — Петрович завёл мотор, и машина, фыркнув, покатила по обледенелой дороге. — Моя, пока в город уехала — и всё, привет. Не захотела в деревню возвращаться.
— Так вы ж уже старые, — сказал Сергей, чтобы что-то сказать.
— Старые не старые, а сердце-то болит, — вздохнул Петрович.
Они доехали до шоссе, где Сергей пересели в автобус — старенький, битком набитый пассажирами, с запотевшими стёклами, пахнущий бензином и тулупами. Автобус тащился медленно, останавливаясь на каждом полустанке, и Сергей смотрел в окно, где бежали снежные поля, леса в инее, редкие деревни с дымками над трубами. Время тянулось невыносимо, и он считал столбы, чтобы не смотреть на часы.
***
На вокзал он пришёл за полчаса до прибытия поезда. Зал ожидания был полон — кто-то уезжал, кто-то встречал. Сергей не стал садиться, вышел на перрон, где ветер гулял свободно и мороз был злее. Он встал у того самого фонаря, где сидел в августе, и принялся ждать.
Перрон был пуст. Только сцепщик в тулупе прошагал по рельсам, да где-то вдалеке, за семафором, посвистывал маневровый тепловоз. Сергей смотрел на рельсы, которые уходили вдаль, сужаясь до одной блестящей нити, и думал о том, как странно устроена жизнь....И этот путь, который он мысленно проделывал сотни раз, казался ему сейчас самым важным путём на свете.
Из репродуктора донёсся треск, потом объявление: поезд прибывает, путь второй, без опоздания. Сергей выпрямился, поправил воротник, сделал шаг вперёд. Где-то там, за поворотом, уже показался дымок, и через минуту состав, гремя буферами, вполз на перрон.
Вагоны тянулись длинной зелёной лентой, и Сергей пошёл вдоль них, заглядывая в окна, вглядываясь в лица. В одном окне он увидел старуху с узлом, в другом — солдата, в третьем — женщину с ребёнком. Сердце колотилось, и он уже начал бояться, что она не приехала, что что-то случилось, что…
— Серёжа!
Голос перекрыл шум поезда, и он обернулся. Она стояла в дверях вагона, в тёмной шубке, в пуховом платке, с большим чемоданом в руке. Лицо её раскраснелось от мороза, из-под платка выбилась прядь волос, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание.
Он бросился к ней, подхватил чемодан, помог спуститься на перрон. Она тут же обняла его, прижалась, и он почувствовал, как её щека — холодная, гладкая — касается его щеки, как пахнет от неё морозом и чем-то далёким, городским, и вместе с тем своим, родным.
— Здравствуй, — сказал он в её платок.
— Здравствуй, — ответила она, и голос её дрожал.
Они стояли так, на виду у всех, и кто-то из пассажиров, проходя мимо, улыбнулся, кто-то сказал: «Гляди, встречаются». А они не слышали. Они слышали только друг друга.
— Ты замёрзла? — спросил он, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё.
— Нет, — она засмеялась, и в этом смехе были слёзы. — Я так рада, Серёжа. Я так рада, что приехала.
— Пойдём, — он взял чемодан, подхватил её под локоть. — Автобус через полчаса. Успеем.
Они пошли по перрону, и он чувствовал, как она прижимается к его руке, как идёт рядом, не отставая, и как этот путь — от вагона до вокзала, по заснеженному перрону, — был таким же важным, как и все предыдущие.
***
В автобусе они сели на заднее сиденье, в самый угол, чтобы никто не мешал. Тамара скинула платок, и он увидел, что коса её теперь уложена не короной, а низко, на затылке, и от этого лицо казалось другим — старше, строже, но глаза были те же: синие глубое, с длинными ресницами, на которых сейчас таяли снежинки.
— Ты похудела, — сказал он, рассматривая её.
— Занималась много. Диссертация, — она вздохнула. — Но я всё сдала, всё, что обещала. Серафим Николаевич похвалил. Сказал, что после каникул можно браться за следующую главу.
— Молодец, — он взял её руку. Рука была холодная, в тонкой перчатке, и он сжал её, чтобы согреть.
— А ты? — спросила она, глядя ему в лицо. — Ты занимаешься? По учебникам?
— Занимаюсь, — он кивнул. — Медленно, но занимаюсь. Русский язык тяжело идёт, а математику вроде осиливаю.
— Я помогу, — сказала она быстро. — У меня целая неделя. Мы всё успеем.
— Успеем, — повторил он, и это слово прозвучало как обещание.
Автобус тащился по обледенелой дороге, за окнами мелькали снежные просторы, и Сергей рассказывал ей о том, что случилось за эти месяцы: про операцию матери, про то, как она училась ходить заново, про Петровича, про дядьку Колю, который запил и угодил в вытрезвитель, про тётку Зою, которая всё ещё торгует семечками на вокзале. Тамара слушала, улыбалась, иногда смеялась, и ему казалось, что он рассказывает не о деревенских новостях, а о чём-то очень важном, о чём-то, что делает его жизнь настоящей.
— А бабушка? — спросила она. — Как она?
— Ждёт, — он усмехнулся. — Уже, поди, пироги из печи вытащила. Я к ней утром заходил, сказал, что ты приезжаешь. Она заплакала.
— Бабушка всегда плачет, — Тамара вздохнула. — Я по ней так скучала. По дому. По этой дороге. По всему.
— По мне скучала? — спросил он, и в голосе его прозвучала та неуверенность, которую он так старался скрывать.
Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.
— Больше всех, — сказала она. — Ты же знаешь.
Он не ответил, только сжал её руку крепче. Автобус, покачиваясь, полз по шоссе, и за окнами уже показались знакомые места: поворот на Белую, лес, потом поле, а за полем — крыши, дымы, улица Горького.
— Приехали, — сказал Сергей, поднимаясь.
***
Деревня встретила их тишиной. Снег лежал ровный, нетронутый, только у домов были протоптаны тропинки, да из труб вился дым. Солнце уже клонилось к закату, и тени от домов лежали на снегу длинные, синие. У бабки Марьи калитка была открыта, и на дорожку, как только они завернули с улицы, вышла сама хозяйка — маленькая, сухонькая, в тёмном платке.
— Томка! — закричала она, и голос её, тонкий, дрожащий, разнёсся по всей улице. — Томка, доченька!
Тамара бросилась к ней, обняла, и они стояли так, обе плача, обе смеясь, обе что-то говорили, перебивая друг друга. Сергей стоял в стороне, держа чемодан, и смотрел на них, и на душе у него было тепло и больно одновременно. Потому что он видел, как они нужны друг другу, и понимал, что эта неделя — всё, что у них есть, а потом опять расставание.
— Заходите, заходите, — спохватилась Марья Петровна, вытирая слёзы. — В дом заходите, я пирогов напекла, чайник на плите. Серёжа, ты тоже, не смей уходить!
— Мне к матери надо, — сказал он. — Я потом приду. Вечером.
— Приходи, — Тамара посмотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего у него заныло под ложечкой. — Приходи обязательно.
— Приду, — пообещал он.
Он передал ей чемодан, попрощался с бабкой Марьей и пошёл к себе. Дома мать уже хлопотала у печи, хотя он велел ей не вставать.
— Ну что? — спросила она, не оборачиваясь. — Приехала?
— Приехала, — ответил он.
— Слава богу, — мать перекрестилась. — Ну, иди, иди, нечего тут со мной сидеть. Я сама справлюсь.
— Мам, я вечером пойду. Сначала дела сделаю.
— Какие дела? — она повернулась, и он увидел, что глаза её блестят — то ли от радости, то ли от слёз. — Иди, говорю. Живо. А то она там заждалась.
Он не стал спорить. Переоделся, умылся, достал из-под кровати свёрток с платком, который купил в райцентре, и пошёл обратно. Снег уже начал синеть в сумерках, и на улице зажглись первые огни. У бабки Марьи в окнах горел свет, и он увидел их тени — бабушкину, маленькую, сутулую, и Тамарину, стройную, с высокой косой.
Он постучал, вошёл. В избе было тепло, пахло пирогами, мятой и ещё чем-то родным, деревенским, отчего сразу становилось спокойно. Марья Петровна хлопотала у стола, накрывая на ужин, Тамара сидела на лавке, перебирая в руках какой-то половичок.
— Здравствуйте ещё раз, — сказал Сергей, снимая шапку.
— Проходи, проходи, — засуетилась бабка. — Садись к столу, я сейчас чайник поставлю.
Он сел напротив Тамары, и она посмотрела на него, и он вдруг понял, что не может отвести взгляд. Она была красивая, очень красивая, и этот свет, и эта теплота, и этот запах пирогов — всё было как во сне.
— Это тебе, — он протянул ей свёрток.
Она развернула, ахнула. Платок был действительно хорош: синий, мягкий, с длинной бахромой, такой, какие носят городские модницы.
— Серёжа… — она прижала его к щеке. — Какой красивый. Спасибо.
— Глаза под цвет, — сказала бабка, выглядывая из-за печи. — Я ж говорила, Сережка, что синий пойдёт.
Они сидели за столом, пили чай с пирогами, и бабка всё вспоминала, какая Тамара была маленькая, как в три года уронила в колодец бабушкину кружку и плакала потом, потому что кружка была любимая. Тамара смеялась, Сергей смеялся, и ему казалось, что время остановилось и ничего больше нет — только этот стол, этот свет, это тепло и она.
***
Следующие дни пролетели как один. Они гуляли по деревне, ходили в лес, катались с горы на санках, как в детстве. Тамара помогла Сергею с русским языком — сидели вечерами над учебником, и она терпеливо объясняла ему правила, которые он никак не мог запомнить. Он слушал, старался, но иногда отвлекался на её голос, на её пальцы, которыми она водила по строчкам, на её профиль, освещённый лампой.
— Ты не слушаешь, — говорила она, замечая его взгляд.
— Слушаю, — отвечал он. — Просто ты красивая.
— Это не отмазка, — она делала строгое лицо, но глаза смеялись. — Давай, повторяй: «не» с глаголами пишется…
— Раздельно, — говорил он, и они оба смеялись.
Она приходила к нему домой, сидела с его матерью, помогала по хозяйству. Елена Петровна сначала стеснялась, потом привыкла и даже полюбила Тамару за её тихий, ровный голос, за то, как она читает ей вслух, пока Сергей на работе.
— Хорошая девка, — говорила мать, когда Тамара уходила. — Умная, добрая. И к тебе ровно относится, без этой… городской гордости.
— Она не гордая, — отвечал Сергей.
— Знаю, — мать вздыхала. — Только вот что из этого выйдет — не знаю.
А Тамара, когда они оставались вдвоём, говорила о будущем. О том, что она закончит аспирантуру через полтора года, что потом можно будет распределиться куда угодно, что в райцентре открывают новый педагогический колледж, и там нужны преподаватели. Говорила об этом осторожно, как бы между прочим, но Сергей слышал, что она уже всё продумала, всё просчитала, и единственное, чего она ждёт, — это его слова.
— А ты? — спросила она однажды вечером, когда они сидели на крыльце, укутанные в тулупы, и смотрели на звёзды. — Ты бы хотел, чтобы я вернулась?
— Хотел, — ответил он, не глядя на неё. — Но не так, чтобы ты из-за меня бросала свою жизнь.
— А если я сама хочу? — она повернулась к нему, и в её глазах, в свете луны, он увидел то, чего боялся и на что надеялся. — Если я сама решила?
— Тогда… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Тогда подожди ещё немного. Дай мне закончить техникум. Я уже запрос сделал, узнавал про заочное. Если сдам экзамены, через три года получу диплом. И тогда…
— И тогда что? — спросила она, и голос её дрогнул.
— И тогда я смогу приехать к тебе, — сказал он. — Не мальчишкой, а… человеком.
Она обняла его, уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как она плачет — тихо, беззвучно.
— Глупый, — сказала она. — Мне не нужен твой диплом. Мне нужен ты.
— А мне нужно, — ответил он твёрдо. — Чтобы не стыдно было.
Она не стала спорить. Только прижалась крепче, и они сидели так, глядя на Млечный Путь, который протянулся над деревней широкой, молочной лентой, такой же бесконечной, как их разлука, и такой же прекрасной, как надежда.
***
Последний день наступил неожиданно, как всегда. Утром Тамара проснулась раньше всех, вышла на крыльцо и долго стояла, глядя на заснеженную улицу, на дымки над трубами, на старые берёзы, которые стояли в инее, как белые свечи. Она знала, что вечером поезд, и эта мысль была такой горькой, что она не могла проглотить её.
Сергей пришёл к обеду. Он был какой-то молчаливый, сосредоточенный, и она видела, как он старается не показывать, что у него на душе.
— Помоги бабушке собрать вещи, — сказал он. — А я машину схожу проверю. Вдруг заведётся.
— Заведётся, — сказала она. — Ты же у нас лучший механик.
Он усмехнулся, ушёл. А она осталась помогать бабушке складывать в чемодан банки с вареньем, сушёные грибы, вязанки трав, которые Марья Петровна заготовила ещё с лета.
— Бабушка, — сказала Тамара, складывая в узел тёплые носки. — Ты как думаешь, у нас с Серёжей что-нибудь получится?
Марья Петровна остановилась, посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.
— Получится, — сказала она твёрдо. — Если вы оба захотите. А вы хотите.
— А как же… ну, всё это? — Тамара повела рукой вокруг. — Разница?
— Какая разница? — бабушка усмехнулась. — Вы молоды, здоровы, любите друг друга. А остальное — дело наживное. Вот мой дед, царство ему небесное, был из бедных, а я из зажиточных. Мне отец говорил: не смей, пропадёшь. А мы прожили сорок лет, и ничего, не пропали.
— У нас всё сложнее, — вздохнула Тамара.
— Сложнее не бывает, — бабушка взяла её за руку. — Любовь — она всё перекроет. Было бы желание.
Тамара хотела ответить, но в дверь постучали. Вошёл Сергей, красный от мороза, но довольный.
— Завелась, — сказал он. — Полуторка завелась. Поедем, не опоздаем.
***
На вокзал они поехали в сумерках. Снег пошёл крупный, мягкий, и фары выхватывали из темноты только белую ленту дороги да редкие деревья на обочинах. В кабине было тепло — Сергей постарался, — и Тамара сидела, прижавшись к нему плечом, и смотрела на снег, который летел навстречу, как тысячи маленьких звёзд.
— Серёж, — сказала она. — Я подумала. Я приеду в июне. Как только защищу главу. И останусь на всё лето.
— Я буду ждать, — сказал он, не глядя на неё.
— А ты… ты будешь заниматься? Я узнала, в техникум приём документов до августа. Ты успеешь подготовиться.
— Буду, — ответил он.
— И ты будешь писать мне письма. Каждую неделю.
— Каждую, — он усмехнулся. — У тебя целый список требований.
— Это не требования, — она прижалась крепче. — Это… чтобы не забыть.
— Не забуду, — сказал он, и в голосе его была такая уверенность, что она поверила.
Вокзал встретил их шумом, суетой, запахом махорки и мороза. Сергей купил билет, поставил вещи в тамбур, и они вышли на перрон, где уже стоял поезд — зелёный, длинный, с освещёнными окнами.
— Ну, — сказал он, останавливаясь. — Пора.
— Пора, — повторила она, и голос её дрогнул.
Она обняла его, прижалась, и он почувствовал, как её слёзы текут по его щеке.
— Не плачь, — попросил он. — Ты же обещала.
— Я не плачу, — сказала она, и заплакала.
Он обнимал её, гладил по спине, по волосам, и говорил что-то бессвязное, успокаивающее, а сам смотрел на поезд, который стоял, нетерпеливо пуская пар, и знал, что через минуту они опять расстанутся.
— Серёжа, — сказала она, отстраняясь. — Ты обещай мне кое-что.
— Всё что хочешь.
— Не бросай учёбу, — она посмотрела ему в глаза. — Даже если будет трудно. Даже если покажется, что не получается. Не бросай. Ради меня.
— Не брошу, — сказал он. — Обещаю.
Из репродуктора донёсся третий звонок. Тамара поцеловала его — быстро, крепко, — и взбежала на ступеньки вагона. У двери обернулась, махнула рукой, и он увидел её лицо — мокрое от слёз, но улыбающееся.
— Жди! — крикнула она.
— Жду! — крикнул он в ответ.
Поезд дёрнулся, лязгнули буфера, и вагоны медленно поплыли вдоль перрона. Сергей шёл рядом, глядя на её окно, на её руку, которая махала ему, на её лицо, которое становилось всё меньше и меньше. Потом побежал, но поезд набирал скорость, и окна сливались в одну светлую полосу, и голос её он уже не слышал, только стук колёс, мерный, неумолимый.
Он остановился у конца перрона, глядя вслед уходящему составу, пока последний вагон не скрылся за поворотом, и только дымок ещё висел в воздухе, таял, растворялся в ночи.
***
Он долго стоял на пустом перроне, глядя в ту сторону, где исчез поезд. Снег падал ему на лицо, на плечи, на руки, и он не чувствовал холода. Только пустоту в груди, которая была знакома до боли, и надежду, которая была сильнее пустоты.
— Серёга, — раздался голос за спиной. Тётка Зоя, сворачивая свой ящик, смотрела на него с той же сочувственной улыбкой. — Опять провожаешь?
— Опять, — ответил он, не оборачиваясь.
— Ничего, — сказала она. — Она приедет.
Он повернулся, кивнул ей и пошёл к машине. Полуторка стояла на стоянке, занесённая снегом, и он долго чистил её, отскребал лёд со стёкол, заводил, грел мотор. А когда сел за руль и выехал на шоссе, снег перестал, и в небе показались звёзды — яркие, холодные, такие же, как в августе, когда она уезжала в первый раз.
Дорога была пуста, и он ехал медленно, глядя вперёд, где на горизонте уже занималась заря — бледная, розовая, обещающая новый день. Он думал о том, что это не конец. Что через полгода — лето, и она приедет снова. Что он будет учиться, сдавать экзамены, ждать писем, писать ответы. Что они есть друг у друга, и это главное.
Он вспомнил её слова: «Не бросай учёбу. Ради меня». И понял, что не бросит. Потому что теперь он учился не для себя — для них.
Когда он въехал в деревню, уже светало. Снег скрипел под колёсами, и над трубами вились первые дымы. У бабки Марьи окно было тёмное — старуха, видно, не спала всю ночь, а теперь забылась тяжёлым сном. У себя в доме он увидел свет: мать встала, ждала его.
Он заглушил мотор, посидел немного... Потом вышел, закурил, глядя на звёзды, которые уже гасли одна за другой, уступая место утру.
Продолжение следует ....