Маша запомнила тот день навсегда. Наверное, такие дни вообще невозможно забыть. Они въедаются в память, как кислота в ткань, выжигая дыру.
Солнце в то утро светило ярко. Маша подумала тогда, стоя на кухне съемной двушки на окраине города, что весна наконец-то вступила в свои права. За окном чирикали воробьи, с крыш капала вода. Даже вечно хмурый двор, заставленный гаражами, казался уютным.
Дима, четырёхмесячный сын, ещё не проснулся. Малыш лежал в своей кроватке. Мать смотрела на него и не могла наглядеться. Последнее время он был очень беспокойным: постоянно плакал, плохо спал и очень похудел.
В эти мгновения тишины, когда он лежал, раскинув крошечные ручки во сне, я чувствовала себя самым счастливым человеком на земле.
Она не знала тогда, что этот день станет концом.
***
Маше двадцать семь лет, замужем и недавно родился сын.
До того момента, как в её жизнь вошла свекровь Антонина Марковна, считала себя вполне благополучной женщиной. С мужем Павлом жили хорошо. Любила его спокойной, уверенной любовью, когда кажется, что вы вместе навсегда и никакие бури не страшны.
Появился долгожданный сын, вымоленный, ради которого бросила работу отл и перестроила свою жизнь. Семья это её маленькая крепость: квартира, где пахло пирогами и стиральным порошком, где по вечерам с Павлом смотрели сериалы, прижавшись друг к другу на старом диване, и строили планы на будущее. Они копили на свой дом, обсуждали, как назовут следующего ребенка, мечтали о собаке. Все было хорошо. Иногда Маша даже боялась спугнуть это счастье каким-нибудь неосторожным словом или действием.
А потом приехала свекровь.
Антонина Марковна позвонила сама, когда Димке исполнилось два месяца. Павел разговаривал с ней по телефону на кухне, а Маша кормила сына в комнате и невольно прислушивалась.
Слышала, как муж смеется, как он говорит: «Да, мам, тяжеловато, конечно, Машка не высыпается, я на работе валюсь с ног, а тут еще эти ночные кормежки». Потом он замолчал и вошёл к ней в комнату. В глазах у него было что-то виноватое и одновременно обрадованное.
— Маша, — сказал он, почёсывая затылок, — мама предлагает помощь, готова приехать... Помочь. Ну, ты же понимаешь, нам сейчас трудно, я на двух работах, ты одна с Димкой, не справляешься. Говорит, что посидит с ребенком, приготовит, уберет. Ты хоть выспишься.
Маша молчала. Отношения со свекровью у нас ровные, но не близкие. Антонина Марковна, женщина крепкая, с вечно поджатыми губами и пронзительным взглядом, всегда смотрела на неё оценивающе. Женщина очень расчётливая и скупая. Для неё главная добродетель — это экономия. В каждой копейке она видела смысл, в каждом лишнем расходе — преступление против семьи.
— Паш, — сказала Маша осторожно, — а не рано? Может, мы сами справимся? Ну, я уже привыкла. Димка потихоньку режим налаживает, кормления становятся реже...
— Маш, ну что ты начинаешь? — он нахмурился. — Она же помочь хочет. Мама моя. Она из другого города едет, билеты покупает, время своё тратит. Неудобно же отказывать. Обидится.
Маша не спорила. Она вообще редко спорила с Павлом. Он человек спокойный, даже флегматичный. Любые конфликты гасил на корню, предпочитая отмалчиваться или соглашаться со всеми, лишь бы сохранить мир. Маша думала тогда, что это — терпимость, мягкость, что делает его хорошим мужем и отцом. Не знала, что мягкость станет причиной их разрыва.
Антонина Марковна приехала через неделю. Сын встретил её на вокзале. Приехала с огромным баулом, из которого торчала банка, и сразу оглядела квартиру с видом инспектора.
— Здравствуйте, Антонина Марковна, — сказала Маша, протягивая руку.
— Здравствуй, коль не шутишь, — ответила она, даже не улыбнувшись. — Ну, показывай, как вы тут живёте. Павлик-то как? Небось замотали совсем?
— Паша работает много, старается для семьи, — ответила она, забирая баул.
— Для семьи-то для семьи, — хмыкнула свекровь, быстро шагая по квартире. — А семья его кормильца ценит? Экономит? Или все деньги спускает, как воду в песок?
Маша не ответила. Первые дни было более-менее сносно. Свекровь взяла на себя готовку и уборку, и Маша действительно почувствовала облегчение.
У неё появилось время поспать днё. Она могла спокойно принять душ, не прислушиваясь к каждому писку из детской. Димка, казалось, тоже привыкал к новому человеку, хотя иногда, когда бабушка брала его на руки, он начинал капризничать и тянуться к маме.
— Балуешь ты мальчишку, — говорила Антонина Марковна, глядя, как Маша беру сына обратно. — К ручкам приучила, теперь не отучишь. Ребёнок должен привыкать к самостоятельности. Мы вон в поле работали, детей в люльке оставляли, и ничего, росли здоровыми.
— Ему же всего два месяца, — возражала я. — Ему нужен тактильный контакт.
— Тактильный, — передразнивала свекровь. — Ученые нашлись. Материнство, оно без всяких наук по материнской линии передается. Вот я Павлика как растила? Строго, но справедливо. И вырос. Ничего, не жалуется.
Павел приезжал с работы, ужинал, и они втроём сидели на кухне. Антонина Марковна рассказывала о своей жизни, о соседях, о ценах на рынке.
Маша кормила Димку, который уже начал активнее требовать еду, и чувствовала себя лишней. Муж и его мать говорили на своем языке, понятном только им двоим: общие воспоминания, шутки, взглядов на жизнь, в которых ей нет места.
Проблемы начались, когда перевели Димку на смешанное вскармливание. Моего молока не хватало, сын постоянно плакал, не наедался и плохо спал. Педиатр посоветовала докорм адаптированной смесью и рекомендовала конкретную марку — дорогую, гипоаллергенную, максимально приближенную по составу к грудному молоку.
— Это самая лучшая, — сказала врач, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами. — У вашего малыша чувствительное пищеварение, я бы не рисковала экономить на этом этапе.
Маша купила банку. Стоимость очень ощутимая, но не катастрофично. Павел, когда узнал цену, поморщился, но сказал:
— Если надо, значит, надо. Димке же здоровье важнее.
Антонина Марковна узнала о стоимости смеси случайно — увидела чек на столе. Маша тогда не придала этому значения.
Антонина Марковна спросила:
— Это что ж, за эту банку почти две тысячи? За порошок-то?
— Это смесь, Антонина Марковна, лечебная. Димке врач прописал.
— Лечебная, — протянула свекровь. — А чем она лечебная-то? Там что, лекарства? Молоко коровье да сахар, вот и вся лечебность. Мы в поле рожали и хлеб в тряпочке сосали, и ничего, выросли. А вы тут, городские, на каждой баночке готовы деньги транжирить.
Маша не спорила, знала, что права. Просто сказала, что это рекомендация врача, и будет её придерживаться. Но осадок остался.
Маша начала замечать, что смесь в банке стала расходоваться быстрее, чем по норме. Сначала списывала это на то, что Димка стал больше есть. Потом заметила, что сама банка выглядит как-то не так — крышка была слишком легко открыта, фольга под ней оказалась надорвана, хотя точно помнила, что открывала её аккуратно. Я спросила у свекрови:
— Вы не знаете, что со смесью? Что-то она странно выглядит.
— Нет, не знаю, — ответила Антонина Марковна, даже не повернувшись. — Может, ты сама не закрыла хорошо. Или производитель бракодел попался. Они сейчас все норовят сэкономить на качестве, лишь бы побольше содрать.
Маша поверила. Зачем не верить? Это же свекровь, мать мужа, женщина, которая приехала за тысячу километров, чтобы помогать.
Она чувствовала себя неблагодарной уже за то, что в её голове могли зародиться какие-то подозрения.
А потом Димка начал меняться. Это произошло не в один день, а постепенно. Сначала он стал плохо спать. МАша вставала к нему каждые два часа, а иногда и чаще. Он плакал, и в этом плаче было что-то надрывное, жалобное, чего раньше не слышала. Она пробовала укачивать, давать грудь, но он сосал жадно, а потом снова начинал кричать.
— Зубки, — уверенно сказала Антонина Марковна, когда Маша за ужином пожаловалась на беспокойство сына. — У всех детей в этом возрасте зубки режутся. Ты просто истеричка, на каждом писке зацикливаешься.
— Но ему же только четыре месяца, — возразила я. — Зубы обычно позже начинаются.
— У кого как, — отрезала свекровь. — Ты врачей наслушалась, они тебе наговорят. Материнское чутье должно быть, а у тебя одна паника.
Маша тревожно смотрела на Димку. Он действительно стал меньше есть.
Давала ему грудь, он брал, но быстро бросал и начинал вертеть головой. Смесь из бутылочки он тоже сосал как-то вяло, без прежней жадности. Проверяла температуру смеси, меняла соски, пробовала разные позы для кормления — ничего не помогало.
— Молоко у тебя пустое, — заявила свекровь, увидев, как я в очередной раз пытаюсь приложить сына к груди. — Нервная ты, ешь плохо, вот и молоко никудышное. У меня к Павлику молоко жирное, густое, как сметана. А у тебя — вода водой.
Маша плакала от беспомощности. Села на кровати, прижала к себе Димку, который снова плакал. Плакала от бессилия, усталости, жуткого чувства, что делаю что-то не так, что она плохая мать, что ребёнок голодный по её вине. Павел зашел в комнату, увидел меня, растерялся.
— Маш, ну чего ты? — спросил он, садясь рядом. — Успокойся, всё наладится. Надо подождать.
— Она говорит, что у меня пустое молоко, — всхлипнула я. — Что я виновата.
— Ну, мама просто переживает, — сказал Павел, и она почувствовала, как внутри что-то сжалось от его слов. — Она старшее поколение, они по-другому мыслили. Не обижайся.
Маша не обижалась, а переживала. Замкнулась в себе, перестала жаловаться, обсуждать с кем-либо свои тревоги. Поняла, что это бесполезно.
Решила, что сама справлюсь. Просто должна быть сильнее. Кормила Димку грудью, давала смесь, вставала к нему по ночам и укачивала. Хотя у самой уже нет сил держать его на руках.
Маша худела с каждым днём, но не замечала, потому что всё внимание приковано к сыну. Он катастрофически худел тоже.
Сначала я думала, что мне кажется. Просто он вытянулся, стал длиннее. Но щечки, которые еще недавно были такими круглыми, куда-то исчезли. Кожа на ручках стала сухой, собиралась в складочки, которых раньше не было.
Он перестал активно двигать ножками, когда его переодевала, перестал гугукать, улыбаться в ответ на её слова.
— Димка, солнышко, что с тобой? — шептала она, прижимая его к груди. — Почему ты не ешь? Что происходит?
Он открывал ротик, делал несколько глотательных движений и отворачивался. А потом начинал плакать. Тот самый плач, который сжимал сердце. Слабый, на грани слышимости, похожий не на крик здорового ребенка, а на писк крошечного, замерзающего зверька.
— Может, к врачу? — спросила я у Павла вечером.
— Не паникуй. Мама говорит, что всё нормально, — ответил он, не отрываясь от телефона. — Просто период такой. У всех детей бывает.
— Паша, он худеет! - Крикнула Маша.- Я вижу. Он весит меньше, чем в три месяца.
— Мама сказала, что это из-за того, что он активный стал. Энергию тратит.
— Какой активный? — воскликнула я. — Он даже голову поворачивает с трудом!
Павел посмотрел на неё с раздражением.
— Лано, если тебе так будет спокойнее, — сказал он. — Завтра можем сходить к врачу, если ты так переживаешь. Но, Маш, правда, я думаю, ты накручиваешь. Ты с ним постоянно, видишь то, чего нет.
Маша засомневалась и не пошла к врачу. Подумала, что, может, действительно накручивает. Может, это послеродовая тревога. Возможно свекровь права, и она истеричка, не способная отличить реальную проблему от плодов фантазии. Смотрела на Димку, который лежал в кроватке и смотрел в одну точку, и говорила себе: «Всё хорошо. Всё будет хорошо. Просто период такой.
Это был последний день, когда она могла себе лгать.
Утро того дня, который разделили её жизнь на «до» и «после». Началось всё обычно.
Маша проснулась от того, что Димка заплакал в своей кроватке. Шесть утра, за окном только начинало светать, и в комнате стоял тот особенный, молочный полумрак, который бывает только на рассвете. Встала, подошла к кроватке, наклонилась.
— Димка, маленький, сейчас я тебя покормлю, — сказала она, протягивая руки.
Он не заплакал в ответ. Не повернул голову на её голос. Лежал на спинке и еле дышал. Лицо было серым. Не бледным, а серым, как небо перед грозой.
Губы сухие, потрескавшиеся. Он не открывал глаза, хотя я звала его, трясла за плечико, гладила по щеке. Тельце было холодным. Не прохладным от утренней свежести, а холодным, будто её в руках не живого ребенка, а кукла.
Маша закричала. Теперь уже не помнила, что именно кричала. Помнили только, как этот крик вырвался сам, без её участия. Будто внутри что-то оборвалось, и всё, что было накоплено за эти недели, хлынуло наружу.
Схватила Димку на руки, прижала к себе, и его безвольная головка безжизненно откинулась назад.
— Мама! — заорала я. — Паша! Скорую! Срочно!
В коридоре послышался топот. Павел выбежал из спальни, заспанный, в одних трусах, с испуганными глазами:
— Что? Что случилось?
— Димка не просыпается! Он холодный! Скорую, быстро! Он умирает, - кричала Маша.
Она набирала номер скорой трясущимися руками. Диспетчер отвечала долго, или так показалось, потому что время в эти секунды растянулось, превратилось в тягучую субстанцию. Назвала адрес, сказала, что ребёнок без сознания, что он бледный, холодный, что он не дышит или дышит, я не могла понять.
— Дышит ли ребенок? — переспросила диспетчер.
Я прижала ухо к его лицу. Димка дышал. Еле-еле, редкими, поверхностными вдохами, но дышал.
— Дышит, — сказала я. — Но очень слабо. Пожалуйста, быстрее.
Скорая приехала через двенадцать минут. Двенадцать минут, которые она провела, сидя на полу в детской, прижав к себе сына, раскачиваясь вперед-назад, вперед-назад, и молясь всем богам, в которых никогда не верила.
Павел стоял рядом, не зная, что делать. Антонина Марковна тоже вышла, стояла в дверях, кутаясь в халат, и молчала.
— Что ж вы довели ребенка-то? — сказала Антонина Марковна наконец. — Я ж говорила, к врачу надо было.
Маша удивлённо посмотрела на нее. В тот момент она ещё ничего не знала, но какое-то животное, инстинктивное чутьё подсказало опасность. Она промолчала. Просто ждала.
Врачи скорой мужчина и женщина вошли и быстро, четко, профессионально, и в одно мгновение забрали Димку. Уложили его на диван, начали слушать, мерить давление, проверять рефлексы.
— Температура тридцать четыре и пять, — сказала врач, женщина с короткой стрижкой и жестким голосом. — Пульс нитевидный. Кожные покровы серые, тургор резко снижен. Ребёнок в тяжелом состоянии. Нужна госпитализация.
— Что с ним? — спросила Маша, не узнавая своего голоса.
— Похоже на глубокую гипогликемию и истощение. — Она повернулась к ней. — Вы кормите его? Чем кормите? ПОчему ребёнок такой худой?
— Грудью и смесью, — сказала мать. — Смесь хорошая, дорогая, врачи прописали. Я даю по расписанию.
— Когда он последний раз ел?
— Ночью, часа в два. Он проснулся, я дала ему грудь, он немного поел.
— Грудь? — переспросила врач. — А смесь? Смесь вы давали?
— Я даю смесь днём, — растерянно сказала я. — Ночью обычно грудь, чтобы бутылочку не греть. Но он в последнее время плохо ел, может, не доел.
Врач посмотрела на мать. В её взгляде читался страшный уко и профессиональное сомнение.
— Мы везем его в реанимацию, — сказала она. — Вы едете с нами. И приготовьте все документы: карту, чеки на смесь, если есть. Всё, что касается питания ребенка.
— Чеки? — переспросила я. - Да, конечно...
— Да. Нам нужно будет понять, что именно и в каком количестве он получал. Состояние очень серьёзное. Я не хочу вас пугать, но если бы мы приехали на пару часов позже...
Она не закончила фразу. Маша побелела. Она всё поняла.
В реанимацию мать не пустили дальше приемного покоя. Димку забрали, и Маша сидела на пластиковом стуле в коридоре, смотрела на закрытую дверь. Чувствовала, что реальность уходит из-под ног, как песок, в котором стояла по колено, утекает и утягивая её вниз.
Павел приехал через час. Он сидел рядом, молчал, иногда брал жену за руку. Но Маша отдёрнула руку, не хотела его прикосновения. Не знала почему. Просто любое прикосновение было сейчас невыносимо.
Врач, реаниматолог, мужчина лет сорока с усталым лицом, вышел через два часа. Он снял шапочку, потер переносицу и спросил:
— Вы мать ребенка?
— Я, — сказала она, вскакивая.
— Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы ввели глюкозу, начали инфузионную терапию. Сейчас он под капельницей. Но, — он посмотрел на неё в упор, — мне нужно, чтобы вы объяснили одну вещь. Вы чем его кормили?
Маша подробно всё рассказала. Про грудное молоко, про смесь, про режим, про то, что в последнее время он плохо ел, много плакал, худел.
Рассказала про слова свекрови про зубки, про пустое молоко, про то, что думала, что это всё скоро пройдет.
Врач слушал, не перебивая. Потом он сказал:
— Мы взяли анализы. У вашего сына критически низкий уровень глюкозы в крови. И признаки хронического истощения, белково-энергетической недостаточности. Это не развивается за один день, это результат длительного голодания. Вы морили его голодом систематически.
— Голодом? — переспросила она. — Но я его кормила! Я давала грудь каждые два-три часа, смесь давала, четыре-пять раз в день. НЕ, это не возможно...
— А вы уверены, что он получал смесь? — спросил врач. — Не то, что вы ему давали, а то, что он реально ел?
— Я сама готовила смесь, — сказала я. — Всегда. Я смотрела на мерной ложке, разводила строго по инструкции. Я...
Она замолчала. В голове что-то щелкнуло. Смесь. Банка, которую она находила открытой не так, как её оставляла. Расход, который был выше обычного. И слова свекрови: «Мы в поле рожали и хлеб в тряпочке сосали».
— Вы что-то вспомнили? — спросил врач.
— Нет, — сказала я слишком быстро. — Нет, я ничего... Я не знаю. Нужно уточнить и проверить...
Он смотрел на меня еще секунду, потом кивнул.
— Идите домой, отдохните. Мы сделаем всё возможное. Сейчас главное — поднять сахар и восстановить водно-электролитный баланс. Приходите завтра, будет яснее. И, — он помедлил, — принесите, пожалуйста, ту самую смесь. Ту, которой вы кормили. Мы отправим её на анализ.
— Хорошо, — сказала я. — Я принесу.
Павел поехал домой за вещами. Она должна остаться в больнице, в палате для матери и ребенка, которую пообещали освободить к вечеру. Но не могла ждать. Нужно срочно домой. Увидеть эту банку. Нужно понять, что произошло...
Вышла из больницы, села в такси и поехала. В голове пустота и паника. Не думала. Не строила предположений. Просто ехала.
Квартира встретила её запахом жареного лука. Антонина Марковна стояла у плиты и помешивала что-то на сковороде. Когда Маша вошла, она обернулась, и лицо было совершенно спокойным.
— Ну что там? — спросила она. — Врачи сказали что?
Маша не ответила. Прошла мимо нее в комнату, где стоял пеленальный столик, а рядом на тумбочке — банка со смесью. Я взяла её в руки. Крышка закручена ровно, фольга под ней — целая, но чувствовала, что что-то не так. Открыла банку. Порошок внутри светлее, чем обычно и запах иначе. Не тем мягким, молочным запахом, к которому привыкла, а сладковато, приторно, как... как сахарная пудра.
Я опустила палец в банку, поднесла ко рту, лизнула. Сладко. Просто сладко. Никакого молочного вкуса, никакой питательной основы. Обычная сахарная пудра.
Она не закричала. Не упала в обморок. Поставила банку на место и вышла из комнаты. Антонина Марковна всё ещё стояла у плиты. Маша подошла к ней и спросила:
— Где смесь?
Свекровь посмотрела без смущения. Без страха. С выражением превосходства, которое был на ее лице каждый день с того момента, как она переступила порог.
— Какая смесь? — переспросила она.
— Детская смесь. Димкина. Дорогая. Которая стоит две тысячи за банку. Где она?
— Не ори на меня, — спокойно сказала свекровь. — Я старше тебя... И ты не смеешь так со мной разговаривать в моём доме...
— Это не ваш дом, — ответила Маша. — Это моя квартира. Я её снимаю на свои деньги. И я спрашиваю в последний раз: где смесь?
Антонина Марковна выключила плиту, вытерла руки о полотенце и посмотрела на с высока.
— Ну, а что, — сказала она ровным голосом, даже будничным, словно объясняла ребенку, почему нельзя лезть в розетку. — Заменила твоё пойло на сахарную пудру и что? Сытно и дёшево. Ребёнок твой просто капризный. Ему нужно питание, а не эти ваши разрекламированные банки. Сахар дает энергию, воду он получает, а то, что он плакал, так это характер. Весь в тебя, нервный. Ты психопатка и он...
Маша не могла произнести ни слова. В горле ком.
А свекровь продолжала:
— Чего деньги зря переводить! Смесь я соседке за полцены продам. Ей нужнее. У неё муж не такой богатый, как мой сын. Нечего деньги Павлика разбазаривать. Вы, молодые, только и умеете, что транжирить... Ничего не цените. Я ради вас приехала, жизнь свою оставила, а вы...
Она не договорила.
Маша не помню, как подбежала. Помнила только, как рука сжалась в кулак и кулак вцепился в её седые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке.
Прижала её к стене. Сковородка с луком полетела на пол, масло разбрызгалось, запахло горелым. Полки над плитой затрещали от удара, и какая-то банка с крупой упала и разбилась, рассыпав по полу гречку.
— Ты что сделала, гадина? — заорала Маша хриплым, звериным голосом. — Ты что сделала с моим сыном? Ты его убивала! Морила голомо и кормила сахаром! Сахаром?! У него сахар в крови упал до критического! Он мог умереть! Он чуть не умер сегодня утром на моих руках!
— Отпусти! — завизжала Антонина Марковна, пытаясь вырваться. — Ты с ума сошла! Я мать Павлика! Я ради вас...
— Ты ради нас? — Маша сжала волосы сильнее, и она взвизгнула. — Ты воровала смесь, чтобы продать её соседке! Ты заменяла её сахаром! Ты смотрела, как мой ребенок худеет, как он плачет от голода, и говорила мне, что это зубки! Что у меня пустое молоко! Ты...
— Маша! - раздалось за спиной.
Голос Павла ударил её, как пощечина.
Она обернулась. Он стоял в дверях кухни, с сумкой в руке, с открытым ртом и расширенными глазами. Он смотрел на жену, на мать, которую она прижимала к стене. На лице ужас.
— Ты что творишь? — закричал он, бросая сумку и кинувшись ко мне. — Это же моя мама! Она нам жизнь спасает, пока ты по больницам мотаешься! Отпусти её немедленно!
Маша отпустила. Антонина Марковна тут же отшатнулась, схватилась за голову, запричитала:
— Павлик, сынок, она меня убить хотела! Она сумасшедшая! Посмотри, что она делает! Я к вам с добром, а она...
— Заткнись! — заорала Маша на неё, и та замолчала. Повернулась к Павлу. — Ты знаешь, что она сделала? Ты знаешь, почему Димка в реанимации? Она морила его голодом, а смесь продавала соседке...
— Ерунда! При чем здесь мама? — Павел растерянно переводил взгляд с жены на мать и обратно. — Ты сама говорила, что он плохо ел, что у тебя молоко пропало...
— У меня молоко не пропало! — мой голос сорвался на крик. — Это твоя мама совесть потеряла. Пойдём покажу,чем она кормила нашего сына.
Она достала бану и ткнула ему в лицо:
— Вот, полюбуйся. Она убивала нашего сына всё это время...
— Ты всё не так поняла, - оправдывал свою мать Павел. - Извинись немедленно пере мамой или я...
— Или я подаю на развод, - закончила Маша его фразу. - Собирайте свои вещи и убирайтесь из моей квартиры. Вернусь из больницы, чтобы вас здесь не было. Или подам в суд на твою мамашу за умышленное причинение вреда здоровью ребёнка.
***
Маша приехала в больницу к сыну. Он спал под капельницей. Мать сидели и молилась, только бы он выжил, только бы всё обошлось... Она больше никому не доверить своего сына - ни мужу, ни его полоумной мамаше...
"Только выживи, Димочка! Я так люблю тебя, родной мой..."