Дорога из зоны отчуждения до Винницы заняла шесть часов. Сергей ехал молча, не включая радио, слушая только гул мотора и свист ветра в щелях «уазика». За спиной остались блокпосты, патрули, ржавые указатели с черепом и надписью «Зона отчуждения». Впереди — город, которого он боялся больше, чем тоннелей и людей с автоматами.
Он не был дома три месяца. Три месяца, за которые дочка перенесла операцию, вышла из больницы и теперь жила у его матери, в хрущёвке на окраине. Три месяца, за которые он выплатил врачам всё до копейки, но так и не смог приехать — сначала были дела в зоне, потом история с Ковалём, потом допросы, катакомбы, документы.
А теперь он вёз дочери микрофильм. Крошечный кусочек плёнки, который мог её убить, если бы она знала, что это такое. Или спасти, если бы всё пошло по худшему сценарию.
Сергей выехал на трассу М-21, когда солнце уже клонилось к закату. Поля, перелески, сёла с синими крышами — мирная жизнь, которая текла где-то рядом, но казалась такой далёкой, будто он смотрел на неё через толщу земли. Люди ехали на дачи, женщины везли детей из садиков, мужчины в потных майках пили пиво у гаражей. Они не знали, что под Припятью, в бетонном чреве, лежат бумаги, способные перевернуть их жизнь. И слава богу, что не знали.
В Винницу он въехал в сумерках. Город встретил запахом бензина, цветущих каштанов и жареных пирожков с лотка на вокзале. Сергей припарковался у старого пятиэтажного дома, где прошло его детство, и долго сидел в машине, глядя на светящиеся окна на третьем этаже. Там, за занавесками, была его мать, которая не знала, что сын хоронил друга в подземелье. И его дочь, которая не знала, что отец стал частью заговора.
Он выдохнул, взял рюкзак и пошёл.
***
Дверь открыла мать. Увидела, всплеснула руками.Обняла его...
— Серёжа... ну наконец-то. А мы думали, ты пропал.
— Работа, мам. Ты же знаешь.
— Работа, работа... — она покачала головой, пропуская его в коридор. — Лена, иди сюда! Папа приехал!
Из комнаты вышла девушка. Худая, бледная, с короткими волосами, которые начали отрастать после химиотерапии. Лицо ещё болезненное, но глаза — живые, огромные, как в детстве.
— Папа, — сказала она, и это одно слово разбило Сергею сердце.
Он шагнул к ней, обнял, чувствуя, как тонкие плечи дрожат под его рукой. Она была такой маленькой, такой хрупкой, такой живой. Он держал её и думал: я не имею права тащить её в это. Я не имею права даже думать о том, чтобы оставить здесь эту плёнку. Но другого выхода нет.
— Ну что ты, дочка, — сказал он, гладя её по голове. — Всё хорошо. Я здесь.
— Я знала, что ты приедешь, — прошептала Лена. — Я каждый день ждала.
Она отстранилась, посмотрела на него, и улыбнулась — той улыбкой, которая была у неё до болезни, до больниц, до всего.
— Ты какой-то другой, папа. Похудел. И глаза... у тебя глаза как у деда на старых фотографиях.
— Какие?
— Серьёзные. Будто ты видел что-то, чего никто не видел.
Сергей усмехнулся, обнял её ещё раз.
— Просто работа. Давай лучше чаю. Рассказывай, как ты.
***
Они сидели на кухне втроём, как в старые времена. Мать поставила на стол пироги, варенье, чай в железных кружках. Лена рассказывала про больницу, про врачей, про то, как ей снятся странные сны — будто она идёт по лесу, а вокруг деревья без листьев, и снег, хотя лето.
— Это к выздоровлению, — сказала мать. — Белое всегда к добру.
Сергей молчал, слушал, кивал. Он смотрел на дочь и считал: сколько ещё таких вечеров у них будет? Если документы всплывут, если СБУ начнёт копать глубже, если полковник окажется не тем, за кого себя выдаёт, — тогда его могут забрать. Или хуже. А Лена останется одна.
Он дождался, когда мать ушла в свою комнату смотреть сериал, и достал из рюкзака маленький конверт.
— Лена, — сказал он тихо. — Мне нужно кое-что тебе передать. Это не подарок, не деньги. Это... это память. Старые фотографии, которые я нашёл в зоне. Я хочу, чтобы они хранились у тебя.
Она взяла конверт, хотела открыть, но Сергей остановил её.
— Не сейчас. И никому не показывай. Просто положи в шкаф, в ту коробку, где твои рисунки. И забудь. Если со мной что-то случится... тогда отдашь кому-нибудь. Но только если случится. Понимаешь?
Лена посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Сергей боялся: понимание.
— Папа, ты в опасности? — спросила она прямо.
— Нет, — соврал он. — Но работа в зоне — она разная. Всякое бывает.
— Ты поэтому не приезжал три месяца?
— Да. Был один случай. Неприятный. Но теперь всё кончилось. — Он взял её за руку. — Обещай мне, что ты спрячешь конверт и никому про него не скажешь. Даже бабушке.
— Обещаю, — тихо сказала Лена. — Но ты тоже обещай, что будешь осторожен.
— Обещаю.
Она встала, подошла к шкафу, достала старую обувную коробку с детскими рисунками — смешные человечки, солнце, дом. Положила конверт на дно, засыпала рисунками, убрала коробку на антресоли.
— Всё, — сказала она, поворачиваясь к отцу. — Теперь я твой сообщник?
Сергей усмехнулся.
— Сообщник, — подтвердил он. — Но лучше бы тебе им не быть.
Она села напротив, положила руки на стол.
— Пап, я выжила. Понимаешь? Мне было очень страшно, очень больно. Но я выжила. И теперь я ничего не боюсь. Если тебе нужна помощь — скажи. Я справлюсь.
Сергей посмотрел на неё и вдруг увидел не девочку, а женщину. Сильную, упрямую, похожую на него. На ту женщину, которой, возможно, придётся однажды открыть конверт и решать, что с ним делать.
— Ты справишься, — сказал он. — Я знаю.
***
Ночь он провёл в своей старой комнате. Стены, оклеенные картой мира, которую он повесил ещё в школе, стопка книг о войне, старый глобус. Всё чужое, далёкое, будто из другой жизни. Он лежал и смотрел в потолок, а за стеной тихо поло радио.
Мыслями он был там, под землёй. Анна, Платон, ящик с документами, полковник с его «неделей». Всё это казалось сном, который закончится, когда он сядет в «уазик» и поедет обратно в зону. Но сон не кончался. Он ждал.
Утром Сергей встал рано, пока все спали. Сварил кофе, сидел на кухне, смотрел в окно. Двор, песочница, старые бабушки на лавочке. Мирная жизнь. Чужая.
Он оставил на столе конверт с деньгами — всё, что осталось после операции, — и записку: «Мам, Лена, я уехал. Скоро вернусь. Люблю вас».
Лена проснулась от звука закрывшейся двери. Выглянула в окно — «уазик» уже отъезжал от подъезда. Она прижала ладонь к стеклу и прошептала:
— Возвращайся, папа.
***
Обратная дорога была короче. Сергей ехал быстро, не останавливаясь, будто чувствуя, что время уходит. В зону он въехал через пропускной пункт «Дитятки», где его знали, кивнули, пропустили без лишних вопросов.
На кордоне он переоделся, взял карабин, проверил тайник — микрофильм был на месте, «Вепрь» заряжен. Потом пошёл в лес, к лазу в катакомбы.
Анна встретила его на полпути. Вышла из-за дерева бесшумно, как лесной зверь, и он не удивился — она давно научилась двигаться так, что даже собаки её не чуяли.
— Дед ждёт, — сказала она. — У нас новости.
— Хорошие или плохие?
— И те, и другие. Пойдём.
Они спустились в тоннели. Платон сидел на своём обычном месте, перед ним лежала карта, старая, ещё советская, с пометками красным карандашом.
— Садись, егерь. — Платон пододвинул кружку с чаем. — В Киеве началось.
— Что именно?
— Твой полковник звонил вчера кому-то из своих. Мы перехватили разговор. — Платон усмехнулся. — У нас есть свои люди на вышках связи. Не всё так глухо, как они думают.
— И что сказал полковник?
— Сказал, что документы уничтожены, банда ликвидирована, дело можно закрывать. Но ему не поверили. Из Киева приезжает группа. Завтра.
Сергей почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Кто?
— Двое. Один — из их центрального аппарата. Второй — старый знакомый Кузьмича, говорят, из министерства. Они хотят лично убедиться, что документов нет.
— Если они полезут в тоннели...
— Не полезут, — перебил Платон. — Мы их не пустим. Но они могут начать давить на полковника. А он, если прижмут, сдаст тебя. А ты — нас.
Сергей помолчал, потом спросил:
— Что ты предлагаешь?
— Встретить их так, чтобы они больше не захотели возвращаться. — Платон развернул карту. — Слушай мой план.
Старик говорил недолго, но каждое слово было выверено. Сергей слушал, кивал, иногда задавал вопросы. План был дерзкий, почти безумный, но в нём была логика, которую могли понять только люди, прожившие под землёй тридцать лет.
— Если всё получится, — закончил Платон, — они уедут и оставят нас в покое. Если нет...
— Если нет, — сказала Анна, — у нас есть второй вариант. Но ты, Сергей, должен будешь уйти. Насовсем.
— Куда?
— К дочери. Или за границу. Мы тебя выведем через старые ходы, на Беларусь.
— А вы?
— Мы останемся, — просто сказал Платон. — Нам некуда больше идти.
Сергей посмотрел на него, на Анну, на Гришу и Колю, которые стояли в углу, готовые к любому исходу. Эти люди были готовы умереть за свою землю. За бетон и трубы, за ржавую воду и радиоактивный воздух. За то, что называли домом.
— Никто никуда не уходит, — сказал Сергей. — Будем встречать гостей.
***
Он поднялся на поверхность уже затемно. В домике на кордоне его ждал сюрприз: на пороге сидел Химик, мрачный, с перемотанной рукой.
— Серёга, — сказал он, — они Марка отпустили.
— Что? — Сергей не поверил.
— Отпустили. Вчера. Он вышел из СБУ и сразу позвонил мне. Сказал, что ничего не сказал. Сказал, что держался.
— И ты ему поверил?
— Я поверил его голосу. Он был... надломлен. Но не сломан. — Химик помолчал. — Ещё он сказал, что они знают про тоннели. Не всё, но знают. И что у них есть проводник.
— Какой проводник?
— Кто-то из местных. Кто-то, кто работает в зоне. Может, из патруля, может, из учёных. Но он знает проходы.
Сергей выругался. Если у СБУ есть проводник, который знает катакомбы, то план Платона рушится. И тогда остаётся только второй вариант — бежать.
— Химик, ты знаешь, кто это?
— Нет. Но я узнаю. — Он поднялся. — Дай мне два дня.
— У нас нет двух дней. Завтра приезжает группа из Киева.
— Тогда один день. — Химик посмотрел на Сергея. — Ты иди к своим. Я позвоню, если что.
Он ушёл в темноту, и Сергей остался один. В голове крутились обрывки мыслей: дочь, микрофильм, полковник, Марк, неизвестный проводник. Всё сплелось в тугой узел, который нужно было развязать за один день. Или разрубить.
Он зашёл в дом, достал из тайника «Вепрь», проверил прицел. Потом сел писать письмо. Не длинное, на одном листе. Для дочки. На случай, если завтра всё пойдёт не так.
«Дочка, если ты читаешь это, значит, я не смог сказать тебе сам. Конверт, который я тебе дал, — это не фотографии. Это копии документов, которые могут изменить страну. Не открывай их, пока не поймёшь, что пришло время. Ты умная, ты поймёшь. Прости меня, что я тебя в это втянул. Но ты — единственная, кому я доверяю. Люблю тебя. Папа».
Он сложил лист, сунул в конверт, написал адрес. Спрятал в тот же тайник, где лежал микрофильм.
Потом лёг, закрыл глаза. Спать не хотелось — мысли мешались, образы накладывались друг на друга. Где-то за стеной, в лесу, ухала сова. В тоннелях под городом ждали люди, которые поверили ему. А в Чернобыле, в сером здании бывшего райкома, полковник готовился к встрече с гостями из Киева.
Сергей знал, что завтра всё решится. И что бы ни случилось, обратного пути уже не будет.
Он уснул под утро, и ему снилась Лена — она шла по лесу, а вокруг деревья были без листьев, и шёл снег, хотя было лето. И она улыбалась.
Продолжение следует...