Балкон. Седьмой этаж. Пепельница за пустым горшком.
Дочь говорила через стенку — негромко, как говорят люди, которые уверены, что их не слышат.
— Я больше не могу, Костя. Надо её куда-то деть.
— Оксана...
— Нет. Найду место — и всё. Три месяца, Костя. Я задыхаюсь.
— Она после операции. Ей некуда.
— Это не моя проблема. Я не подписывалась.
Сигарета обожгла пальцы. Маргарита не двинулась.
Маргарита проснулась в пять, как всегда. В чужой квартире спалось плохо — диван в гостиной проседал посередине, и за ночь она скатывалась к краю, а палочка, прислонённая к подлокотнику, сползала на пол. Приходилось дотягиваться до неё, стараясь не разбудить никого в доме.
Кафель на кухне был ледяным. Маргарита включила свет, зажала палочку под мышку и достала кастрюлю — тяжёлую, пятилитровую, которую Оксана ставила на верхнюю полку, хотя знала, что мать не дотянется без табурета. Маргарита переставляла кастрюлю на нижнюю. К утру та оказывалась наверху.
Свёкла лежала в ящике, три штуки — вчера покупала сама, в магазине через дорогу. Ступеньки перед входом, четыре, без перил. Продавщица на кассе придержала пакет, пока Маргарита убирала палочку под мышку, чтобы взять сдачу.
На разделочной доске свёкла оставляла бордовые пятна, которые потом не отмывались. Оксана как-то сказала: «Мам, возьми белую доску, а не мою». Маргарита с тех пор брала белую. На белой пятна были ещё заметнее, но зато — свою, не чужую.
Нож шёл тяжело, бедро отдавало при каждом нажиме — стоять на левой ноге было больно, а на правую, оперированную, нельзя было переносить вес полностью. Маргарита упиралась бедром в край столешницы и резала, придерживая свёклу пальцами, которые к семи утра становились бордовыми, как сама свёкла.
Константин появился первым — как всегда. Вошёл, сел, налил себе воды из чайника.
— Доброе утро, мам, — сказал он, не поднимая глаз. Потом поднял — и добавил тише: — Рано опять.
— Бульон на борще должен протомиться, — ответила Маргарита. — Иначе вкус не тот. А ты чего не спишь?
Константин обхватил кружку и подержал, не отпивая. За окном, во дворе, фонарь ещё горел — рыжий, расплывшийся через стекло, которое Маргарита протёрла вчера, пока Оксана была на работе.
— Смена в семь, — сказал Константин. — Подвезти тебя сегодня?
— Куда?
— В аптеку. Оксана говорила, у тебя рецепт заканчивается.
Маргарита перекинула полотенце с одного плеча на другое. Дочь не говорила ей про рецепт — говорила за неё, зятю, через стенку. Как будто мать — посылка, которую нужно доставить.
— Я сама дойду, Костя. Мне полезно ходить, врач сказал.
Он допил воду, поставил кружку в раковину — аккуратно, кверху дном, как Маргарита его научила в первую неделю, — и вышел. В коридоре натянул куртку. Дверь за ним закрылась тихо, но замок щёлкнул дважды.
***
К девяти борщ стоял на плите. Маргарита накрыла крышкой, убавила огонь до минимума и села на табурет, вытянув правую ногу. Бедро гудело — привычно, ровно, как провод под напряжением. На столе рядом лежал рецепт, за которым нужно было ехать в поликлинику, а потом в аптеку: два автобуса, четыре ступеньки на входе, очередь.
Серёжа выбежал из своей комнаты в трусах и футболке, босиком — шлёпая по полу, как утка.
— Бабуль! — Он сунул нос к кастрюле. — Борщ?
— Не открывай, настаивается.
— А с чесноком?
— С чесноком, с пампушками. Садись завтракать, каша на плите.
Серёжа сел, подтянул к себе тарелку. Маргарита встала — палочка, два шага до плиты, черпак. Привычные движения, выученные за три месяца так, чтобы лишний раз не поворачиваться, не перехватывать, не спотыкаться о порожек между кухней и коридором, о который она споткнулась в первую неделю и после которого Оксана сказала: «Мам, ну ты же видишь порог. Аккуратнее надо».
— Бабуль, а ты вечером поможешь с дробями? — спросил Серёжа, уже жуя. — У нас контрольная в среду.
— Помогу. Принесёшь учебник после школы.
Дверь спальни открылась. Оксана вышла — в халате, с телефоном в руке, листая что-то на экране, не поднимая глаз. Прошла мимо стола, мимо Серёжи, мимо матери — к чайнику. Налила кипяток, бросила пакетик, достала из шкафа хлопья.
— Мам, опять борщ? — спросила Оксана, не оборачиваясь.
Маргарита промолчала. Борщ стоял на плите — густой, тёмный, в кастрюле, которую каждую ночь убирали на верхнюю полку.
— Серёжа не ест, — продолжила Оксана. — Я не ест. Ты варишь на кого?
— Ем! — сказал Серёжа из-за стола.
— Тебе не полезно. Там жирный бульон, ты потом живот крутит.
Маргарита сложила полотенце вдвое, положила на край раковины.
— Костя ест. Каждый день просит добавку.
Оксана повернулась. Телефон — экраном вниз, на стол, рядом с чашкой. Этот жест Маргарита знала: дочь собиралась говорить.
— Костя вежливый. Он и пельмени из пачки съест и скажет «вкусно». Тебе не надо каждый день стоять по два часа у плиты с твоим бедром, мам. Купи полуфабрикаты. Суп из банки. Что угодно.
За стеной у соседей включили утренние новости — бубнёж через панельную стену, неразборчивый, но постоянный, как фон жизни, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.
— Я стою, потому что могу, — ответила Маргарита. — Я бывшая медсестра, всю жизнь на ногах.
— Тебе к семидесяти, — ответила Оксана. — Ты после операции. Хватит играть в героиню.
Серёжа двигал кашу ложкой, глядя в тарелку. Маргарита взяла палочку, вышла из кухни. На пороге остановилась — не потому что хотела сказать что-то ещё, а потому что правая нога не слушалась сразу после долгого стояния. Пока переносила вес, услышала, как Оксана сказала Серёже:
— Доедай быстро, опаздываешь.
Как будто ничего не произошло.
***
Аптека была в трёх остановках, на углу, рядом с пекарней, из которой всегда пахло сдобой. Маргарита добралась туда к одиннадцати — автобус, две остановки пешком, потому что на третьей не работал пандус.
У стойки стояла очередь из четырёх человек. Маргарита прислонилась к стеклянной витрине, переставила палочку левее. Фармацевт — молодая женщина с короткой стрижкой — уже знала её в лицо.
— Маргарита Павловна? — окликнула она через очередь. — Идите сюда, я отпущу без очереди. У вас рецепт заканчивается?
— Я постою, — ответила Маргарита. — Тут люди впереди.
Мужчина в очереди обернулся — пожилой, в куртке, — и кивнул: мол, проходите. Маргарита не двинулась с места. Стояла, пока не подошла её очередь — восемнадцать минут, бедро гудело так, что правую ногу пришлось поставить на нижнюю перекладину витрины, чтобы не подкосилась.
Фармацевт протянула пакет с лекарствами.
— Может, вызвать вам такси? — спросила она. — Или кто-нибудь встретит?
— Сама дойду. Спасибо.
У двери ступенька была выше, чем казалась. Палочка скользнула по плитке, Маргарита качнулась — фармацевт выскочила из-за стойки, подхватила пакет, который уже летел вниз. Коробки покатились по крыльцу.
— Ничего, — проговорила Маргарита. — Ничего.
Собирала сама — согнуться не могла, приседала на левую, правую держала прямо. Фармацевт стояла рядом, но не помогала — поняла, что не надо. Когда последняя коробка оказалась в пакете, Маргарита выпрямилась, перехватила палочку и пошла к остановке.
На лавочке у остановки сидела женщина с ребёнком — девочка в розовой куртке показывала матери рисунок, и мать наклонялась, рассматривала, говорила что-то тихое, от чего девочка смеялась. Маргарита отвернулась и достала телефон. Ни одного пропущенного. Ни звонка, ни сообщения.
В автобусе ей уступили место — подросток с рюкзаком встал молча, отодвинулся. Маргарита села, поставила палочку между колен. За окном проехала их остановка — не её; Оксанина. Девятиэтажка, балкон на седьмом, форточка, которую Маргарита открывала ночью, чтобы курить, пока все спят.
Дома никого не было. Оксана на работе, Серёжа в школе, Константин на смене до пяти. Маргарита поставила пакет с лекарствами в прихожей, прошла на кухню, сняла крышку с кастрюли. Борщ настоялся — густой, красный, с пенкой по краю. Налила себе тарелку, села за стол. Ела одна, без телевизора — не любила его никогда, а здесь, в чужой квартире, тем более.
Потом помыла тарелку, вытерла стол, переложила кастрюлю на нижнюю полку. Вечером Оксана снова переставит наверх.
Серёжа пришёл в два, бросил рюкзак в коридоре, влетел на кухню.
— Бабуль, дроби!
Маргарита достала учебник, разложила тетрадь. Серёжа грыз карандаш, хмурился над задачей, потом спрашивал — быстро, громко, как все дети, которые ещё не научились бояться непонимания.
— Бабуль, а три восьмых — это меньше половины?
— Половина — это четыре восьмых. Три — меньше.
— А почему так?
— Потому что восьмёрка — это весь пирог, разрезанный на восемь кусков. Хочешь половину — бери четыре. Хочешь три — получишь чуть меньше.
— А если пять восьмых?
— Больше половины. Но не целый.
Серёжа записал, помусолил карандаш, потом поднял голову.
— Бабуль, а ты долго у нас будешь?
Маргарита отложила ручку.
— Пока врач не скажет, что могу домой.
— А если скажет, ты уедешь?
За стеной сосед чихнул — глухо, басовито, и стена дрогнула.
— Уеду, Серёж. К себе.
— Не уезжай.
Маргарита взяла полотенце с плеча, сложила, положила на стол. Потом взяла снова — перекинула обратно.
— Давай задачу дальше, — проговорила она. — Третий пример.
***
Оксана пришла в шесть, с пакетом из супермаркета — полуфабрикаты, как и говорила. Наггетсы, замороженная пицца, сок. Прошла на кухню, увидела на плите кастрюлю.
— Мам, я же просила.
Маргарита сидела за столом, помогала Серёже с последней задачей. Не подняла глаз.
— Тебя никто не заставляет есть.
Оксана поставила пакет на стол — прямо на тетрадь Серёжи. Мальчик дёрнул тетрадь из-под пакета, и наггетсы покатились по столу.
— Серёж, убери тетрадь в комнату, — велела Оксана.
— У нас ещё одна задача...
— В комнату.
Серёжа собрал тетрадь и вышел. Маргарита осталась за столом. Оксана стояла у холодильника, складывала пакеты на полку — методично, не оборачиваясь.
— Мам, я приехала с работы. У меня совещание до половины шестого. Пробки. Серёже нужен репетитор, а не... — она осеклась.
— А не что?
Оксана закрыла холодильник. Повернулась.
— Ты объясняешь ему по-своему. А в школе другая методика. Учительница мне писала — он решает правильно, но оформляет не так. Из-за этого снижают.
— Решает правильно, — повторила Маргарита. — Ответ верный. А оформление можно поправить.
— Мам, ты медсестра. Ты всю жизнь уколы ставила. Математика — не твоё. Я не обижаю, я говорю как есть.
Маргарита встала. Палочка стукнула о ножку стула — звук разнёсся по кухне, резкий и сухой. В коридоре щёлкнул замок — Константин вернулся.
Он вошёл на кухню, остановился в дверях. Сумка на плече, куртка расстёгнута. Посмотрел на жену, потом на тёщу.
— Борщ? — спросил он.
— Борщ, — ответила Маргарита.
Константин сел за стол. Оксана поставила перед ним тарелку — не борща, а наггетсов, которые достала из пакета.
— Я борщ хотел, — проговорил Константин.
Оксана не ответила. Налила себе чай, ушла в комнату. Маргарита взяла половник, налила зятю тарелку. Поставила перед ним. Хлеб нарезала — чёрный, как он любил.
— Спасибо, мам, — сказал Константин. — Вкусно.
Маргарита повернулась к плите.
Вечером, когда Серёжа уснул, а Константин ушёл в душ, Маргарита вышла на балкон. Ночь была холодной — апрель, но ветер с реки, и балкон на седьмом продувался насквозь. Пепельница стояла на подоконнике, спрятанная за цветочным горшком, в котором ничего не росло.
Маргарита закурила. Первая затяжка — всегда самая длинная, после неё легче.
Дверь на балкон была приоткрыта. Из комнаты тянуло теплом — и голосами. Оксана говорила негромко, но внятно, как говорят люди, которые уверены, что их не слышат.
— Я больше не могу, Костя.
Пауза. Потом Константин — тихо, неразборчиво.
— Нет, ты послушай, — продолжила Оксана. — Три месяца. Она на кухне с пяти утра. Борщ каждый день. Серёже мозги путает со своей математикой. Мне с работы звонят — Серёжа оформляет не так. Я прихожу — она сидит на моём месте, в моей кухне, с моим сыном. Я в своём доме чужая, понимаешь?
Снова пауза. Константин что-то ответил — одно слово.
— Нет, Костя. Надо её куда-то деть. Пока она тут — я задыхаюсь. Найду место — и всё.
Маргарита стояла на балконе. Сигарета догорела до фильтра, и фильтр прижёгся к пальцам. Она не двинулась. Ветер шевелил пустой горшок — сухая земля внутри шуршала, как бумага.
Затушила окурок, положила в пепельницу, задвинула пепельницу за горшок. Тихо закрыла балконную дверь — так, чтобы щёлкнуло. Чтобы знали: балкон закрыт, она ушла, она не слышала.
Легла на диван. Не раздеваясь. Палочку положила рядом — не к подлокотнику, а на диван, вдоль тела, как кладут вещь, которую собираются забрать утром и уйти.
***
Утром Маргарита не встала в пять. Встала в шесть, когда на кухне уже хлопал холодильник — Оксана собирала Серёже завтрак. Маргарита дождалась, пока хлопнет входная дверь, пока голоса стихнут на лестнице. Потом встала, взяла палочку и пошла на кухню.
Кастрюля стояла на верхней полке. Маргарита не стала доставать. Включила чайник, села за стол.
Пустой дом. Холодильник гудел ровно. За окном — школьный двор напротив, и там кто-то из учителей расставлял конусы для физкультуры, а дети кричали — далёкие, тонкие голоса.
Что значит «куда-то деть»? Маргарита пила чай и думала о Зинаиде Петровне — той, из кардиологии. Маргарита тогда дежурила в ночь, когда привезли её дочь — та подписывала документы на перевод. Зинаида Петровна стояла в коридоре в казённом халате, и у неё тряслись руки, но она улыбалась дочери, потому что не хотела, чтобы дочь плакала. Казённые стены и расписание кормлений — вот что осталось. Дочь приезжала на Новый год, если помнила.
Маргарита допила чай и поставила чашку в раковину.
К одиннадцати она собралась в аптеку — нужен был бинт для перевязки, а вчерашний закончился. Оделась, обулась. У зеркала в прихожей задержалась: седые волосы, стриженные коротко, морщины у рта, палочка. К семидесяти. Мать, которую надо «куда-то деть».
На лестничной площадке столкнулась с соседкой — грузная женщина лет шестидесяти, Нина Степановна, которая жила этажом ниже и знала про всех в подъезде.
— Ой, Маргарита Павловна! Как бедро? Ходите уже?
— Хожу. В аптеку вот.
— Одна? А Оксаночка на работе?
— На работе.
Нина Степановна придержала дверь подъезда, пока Маргарита спускалась по ступенькам.
— Вы бы поаккуратнее, тут наледь вчера была. А Оксаночка-то ваша — молодец, мать к себе забрала. Не все так делают. У моей знакомой сына — мать в Подмосковье сдал. В пансионат, говорит. А пансионат — ну вы понимаете.
Маргарита остановилась на нижней ступеньке. Ветер ударил в лицо — колючий, апрельский.
— Понимаю, — проговорила она. — Спасибо, Нина Степановна.
И пошла к остановке, не оборачиваясь.
Вечером она сварила борщ. Достала кастрюлю с верхней полки — привстала на табурет, качнулась, схватилась за край шкафа. Руки не слушались, но кастрюля уже стояла на плите, и вода закипала, и свёкла лежала на доске, и нож шёл тяжело, как всегда.
Оксана пришла в семь. Вошла на кухню, увидела кастрюлю.
— Мам.
— Что?
— Я просила.
— Ты не просила. Ты сказала, что не ешь. Я не для тебя варю.
Оксана поставила сумку на стул, села напротив.
— Мам, давай честно.
Маргарита не ответила. Резала картошку — мелко, как положено.
— Тебе тяжело, — продолжила Оксана. — Мне тяжело. Серёже нужно пространство. Мы все друг у друга на головах. Я не говорю, что ты виновата — я говорю, что квартира маленькая, нас четверо, ты после операции, и всем было бы легче, если бы ты...
— Если бы я что?
— Если бы ты подумала о вариантах. Есть хорошие места. С уходом. С врачами. Там тебе будет комфортнее.
Маргарита положила нож. Не на край доски — а поперёк, лезвием от себя, как кладут, когда не собираются продолжать.
— Я тебя три месяца кормлю, убираю за твоим сыном, учу его дробям, хожу в аптеку на своих ногах, — она говорила тихо, ровно, как говорят люди, которым терять уже нечего, кроме последнего. — Ты мне предлагаешь казённый дом?
— Мам, это не казённый дом. Это...
— Я тридцать семь лет людей в таких местах навещала. Знаю, что это.
Из комнаты вышел Константин. Стоял в дверях, кружка в руках. Маргарита повернулась к нему.
Он смотрел в кружку. Не на неё, не на Оксану — в кружку, которую держал обеими руками, будто боялся уронить. Потом отошёл от двери, поставил кружку на стол и ушёл в коридор.
Маргарита осталась одна на кухне. Борщ кипел, крышка дрожала от пара, и никто не убавил огонь.
***
На следующий день после обеда Маргарита сидела в гостиной. Серёжа был в школе. Константин на смене. Оксана — непонятно: то ли отпросилась с работы, то ли работала из дома. Маргарита слышала, как дочь говорила по телефону в спальне — сначала по работе, потом тише, другим тоном. Потом — клацанье клавиш.
На журнальном столике лежал планшет Оксаны — чёрный, в чехле, экраном вниз. Маргарита хотела посмотреть рецепт — завтра Серёже одиннадцать, и она думала испечь шарлотку, потому что шарлотку он любил, а рецепт бабушкиной шарлотки — не по количеству яиц, а по пропорции муки — она помнила приблизительно.
Маргарита взяла планшет и нажала кнопку — экран засветился.
Первое, что она увидела — заголовок сайта. Белые буквы на синем фоне: «Пансионат для пожилых людей». Под заголовком — фотография: длинный коридор, двери по обе стороны, линолеум, стены цвета топлёного молока. На фотографии женщина в халате катила тележку.
Вторая вкладка — открытая. Прайс-лист. Скачанный. «Стоимость проживания. Одноместная палата — 48 000 руб./мес. Двухместная — 32 000 руб./мес. Услуги сиделки — дополнительно».
В строке поиска браузера — набранное: «дом престарелых Красногорск недорого».
Маргарита смотрела на фотографию коридора. На двери, на линолеум. На цифру «32 000» — двухместная палата. Не одноместная. Дочь выбирала дешевле.
Планшет лежал на её коленях. Борщ стоял на плите — вчерашний, доваренный сегодня утром, ещё горячий. Из спальни доносился голос Оксаны — она снова говорила по телефону, что-то про отчёт, про сроки, обычным рабочим голосом, голосом человека, у которого всё в порядке.
Маргарита закрыла крышку планшета. Положила точно на то место, где он лежал — экраном вниз, в чехле, ровно. Встала, взяла палочку, вышла на кухню.
Стояла и смотрела на кастрюлю — на борщ, который варила каждое утро, хотя дочь его не ела.
Тридцать две тысячи. Двухместная.
Входная дверь открылась. Константин вернулся раньше — полусмена, пятница. Вошёл на кухню, увидел Маргариту у плиты. Не у плиты — перед плитой, стоящую неподвижно, с палочкой в руке, лицом к кастрюле.
Он остановился. Потом посмотрел на гостиную — на журнальный столик, где лежал планшет. Потом снова на Маргариту. И не спросил ничего — по лицу было видно всё.
Константин снял куртку, бросил на спинку стула. Сел. Молчал долго — минуту, две. Потом проговорил:
— Я видел.
Маргарита не повернулась.
— Она искала неделю назад, — продолжил Константин. — Я видел историю на компьютере. Не планшет — компьютер, в спальне. Не сказал вам, потому что думал — передумает.
— Не передумала, — ответила Маргарита. Голос был ровным. — Прайс скачала. Двухместную выбрала. Недорого.
Константин стянул с себя рабочую шапку и бросил рядом с курткой.
— Мам.
— Что?
— Никуда вы не поедете.
— Костя...
— Нет, — он встал. — Я поговорю с Оксаной. Сегодня. Вечером. Вы никуда не едете. И точка.
Маргарита повернулась. Зять стоял у стола — крупный, в рабочей куртке, руки вдоль тела. Не кричал. Не размахивал. Стоял и говорил так, как говорят люди, для которых слово — это решение, а не обсуждение.
— Она моя дочь, — сказала Маргарита. — Если ей тяжело...
— Вы кормите её семью. Вы учите её сына. Вы встаёте в пять утра, чтобы сварить борщ, от которого она нос воротит. Если ей тяжело — разберёмся. Но вы — остаётесь.
Из спальни донеслись шаги. Оксана вышла в коридор, заглянула на кухню.
— Костя, ты рано.
— Оксана, подожди. — Он кивнул на стул.
Оксана села. Посмотрела на мать — потом на планшет, который лежал в гостиной, видимый из кухни через открытую дверь. Потом снова на мать.
— Мама остаётся, — сказал Константин.
Пауза. Холодильник включился — загудел, задрожал, как всегда.
— Костя, мы это обсуждали...
— Нет. Ты это обсуждала. Со своим телефоном. С сайтами. С прайсами. Со мной ты не обсуждала. Потому что знала, что я скажу.
Оксана откинулась на спинку стула.
— У меня нет сил, Костя. Нет. Я прихожу с работы — она на кухне. Ухожу — она на кухне. Серёже путает мозги. Мне — нервы. Я в своём доме...
— Она в НАШЕМ доме, — перебил Константин. — Потому что ей некуда идти. Потому что она после операции. Потому что она твоя мать.
— Она мне мать, а не тебе! — Оксана повысила голос. — Тебе легко — ты на работе весь день. А я...
— А ты за её спиной ищешь ей место в казённом доме. Двухместную палату, Оксана. За тридцать две тысячи. Это мне легко?
Маргарита стояла у плиты. Не двигалась, не вмешивалась. Борщ на плите давно остыл.
Оксана встала. Вышла из кухни. Дверь спальни хлопнула — не громко, но с нажимом.
Константин сидел за столом. Кружку он так и не наполнил — пустая, стояла перед ним, и он держал её обеими руками, как будто в ней было что-то, за что стоило держаться.
***
Серёжа пришёл из школы в три. Бросил рюкзак, вбежал на кухню.
— Бабуль!
Маргарита сидела за столом. Учебник лежал закрытый.
— Бабуль, дроби?
— Сегодня нет, Серёж.
Мальчик остановился. Посмотрел на бабушку — по-детски, в упор.
— Почему?
— Мама считает, тебе нужен репетитор. Он лучше объяснит.
— Мне ты объясняешь лучше.
Маргарита промолчала. Серёжа стоял в дверях кухни — худой, высокий для одиннадцати, с рюкзаком, который сползал с одного плеча.
— Бабуль, ты не уедешь?
— Не уеду, Серёж.
— Точно?
— Дядя Костя сказал — не уеду. И я говорю.
Серёжа подошёл, сел за стол, достал тетрадь.
— Тогда дроби, — сказал он. — Пятый пример. Там дробь с дробью.
Маргарита открыла учебник.
За стеной Оксана разговаривала по телефону — тихо, неразборчиво. Потом вышла из спальни, прошла по коридору, заглянула на кухню. Увидела мать и сына за раскрытым учебником. Постояла секунду. Развернулась. Ушла.
Вечером, после ужина — борщ для Константина и Серёжи, наггетсы для Оксаны, — Маргарита вышла на балкон. Закурила. Город внизу шумел ровно, привычно. На седьмом этаже ветер был сильнее, и огонёк сигареты метался.
Дверь на балкон была закрыта. Плотно. Маргарита закрыла сама — не хотела слышать. Но через стекло было видно, как в комнате Оксана сидела на диване, листая телефон, а Константин стоял у двери и говорил что-то — ей, не себе.
Оксана не поднимала глаз. Потом встала, прошла мимо мужа, вышла из комнаты. Константин остался стоять. Потом сел на диван, где только что сидела жена. Взял кружку, которую принёс с собой. Держал обеими руками. Не пил.
Маргарита докурила, затушила окурок, спрятала пепельницу. Вернулась в комнату. Легла на диван. Палочку поставила к подлокотнику — как обычно.
Утром она проснётся в пять и пойдёт на кухню. Достанет кастрюлю с нижней полки — если Оксана переставит, достанет с верхней. Нарежет свёклу, поставит бульон. И когда Константин войдёт первым и скажет «Доброе утро, мам», она ответит: «Бульон должен протомиться».
А планшет будет лежать на журнальном столике — экраном вниз, в чехле, ровно. И все будут знать, что на нём. И никто не скажет вслух.