История от первого лица
Часть первая. Тот самый день
Мне исполнялось шестьдесят лет.
Я повторяла это про себя всю ту неделю — медленно, как будто пробовала слова на вкус. Шестьдесят. Круглая дата. Серьёзный возраст. Мои подруги говорили, что надо отмечать обязательно, громко, с тостами и фотографиями. Соседка Нина Петровна сказала: «Галя, шестьдесят — это начало новой жизни». Я улыбалась и кивала, но внутри, честно говоря, немного боялась. Не самой цифры. Боялась другого.
Я боялась, что дочь не приедет.
Ира жила в другом городе — в Екатеринбурге, пять часов на поезде. Мы не виделись почти год. Последний раз она приезжала на Новый год, но пробыла всего два дня, сказала, что очень занята на работе, что её новый начальник не отпускает надолго. Я всё понимала. Современная жизнь — быстрая, требовательная. Дети вырастают и живут своей жизнью. Так и должно быть, говорила я себе. Так правильно.
Но юбилей — это другое.
За месяц до дня рождения я позвонила ей и осторожно, самым лёгким тоном спросила: «Ирочка, ты сможешь приехать? Я планирую небольшой стол, человек десять, ничего особенного». Она ответила сразу, без паузы: «Мам, я постараюсь». Я ухватилась за это «постараюсь» и стала его лелеять. Рассказала подругам, что дочь, скорее всего, будет. Купила новое платье — синее, с кружевным воротничком, которое, как мне казалось, молодило лет на пять.
За три недели до дня рождения она написала в мессенджере: «Мам, скорее всего приеду, только дни уточню». Я ответила тремя сердечками.
За две недели — тишина.
За неделю я сама написала ей: «Ирочка, ты едешь?» Ответ пришёл через несколько часов: «Мам, пока не знаю, у нас тут запара на работе». Я написала: «Хорошо, солнышко, не переживай». Но сама переживала. Лежала ночью и думала: может, она всё-таки приедет и сделает сюрприз? Может, уже купила билет, просто не говорит?
Я умею придумывать себе утешения. Этому научила жизнь.
За два дня до юбилея дочь позвонила. Голос у неё был обычный — ровный, деловой, такой, каким она разговаривает, когда хочет сказать что-то неприятное и при этом не вступать в долгий разговор.
— Мам, я не приеду.
Я молчала секунду.
— Понятно. Что-то случилось?
— Нет, просто не могу. Работа.
— Хорошо, — сказала я. — Всё хорошо.
Мы попрощались. Я положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. За окном шёл снег — мелкий, февральский, почти незаметный. Чайник кипел. На столе лежало новое синее платье, которое я достала заранее, чтобы сразу надеть, как только она позвонит в дверь.
Через три дня, уже после праздника, подруга Люба показала мне страницу Иры в социальной сети.
Там было фото. Ира с мужем и его родителями на каком-то горнолыжном курорте. Дата публикации — день моего рождения. Подпись: «Отличные выходные! Так нужна была эта поездка!»
Вот тогда меня и накрыло по-настоящему.
Не то что она не приехала. Не то что соврала про работу. А то, что на моём юбилее — в тот самый день — она каталась на лыжах и писала, что ей это так было нужно. И ни слова мне. Ни звонка. Ни даже сообщения с днём рождения в тот вечер.
Сообщение пришло утром следующего дня. «Мам, с днюхой! Целую!» И смайлик с тортом.
Как я сидела за своим столом и улыбалась
Праздник всё равно был. Пришли подруги — Люба, Нина Петровна, Тамара с мужем, ещё несколько человек. Сестра Валя приехала из соседнего района, привезла домашнее варенье и обняла меня в прихожей так крепко, что у меня перехватило горло.
Я надела синее платье. Поставила на стол всё, что готовила три дня: холодец, селёдку под шубой, фаршированные яйца, горячую курицу с картошкой, два торта — один покупной, один испекла сама, с вишнёвым джемом. Всё было красиво. Всё было правильно.
— Галочка, ты сегодня такая красивая! — говорила Люба, разливая шампанское.
— Шестьдесят лет, а выглядишь на сорок пять! — добавляла Тамара.
Я смеялась. Говорила тосты. Принимала подарки — цветы, духи, красивый шарф от Вали. Фотографировалась. Подпевала, когда Нина Петровна затянула старую песню, которую мы все знаем с молодости.
И всё это время — каждую минуту того вечера — краем сознания я думала об Ире.
Где она сейчас? Спускается с горы? Сидит в тёплом ресторане у камина? Смеётся? Ей весело?
Мне тоже было весело. Или я очень старалась, чтобы так казалось. Я не знаю, где кончается одно и начинается другое. Наверное, в этом и есть мастерство, которое приходит с возрастом: улыбаться, когда больно, и верить своей собственной улыбке настолько, что боль на время притихает.
Гости разошлись около одиннадцати. Валя осталась помочь убраться. Мы мыли посуду молча, и она один раз спросила: «Ира не позвонила?» Я ответила: «Позвонила, поздравила». Это была почти правда. Если не считать, что позвонила она утром следующего дня.
Когда Валя ушла, я убрала остатки еды, выбросила увядшие уже к ночи цветы — срезанные розы быстро вянут в тепле — и легла спать.
Синее платье повесила в шкаф.
Долго лежала в темноте и думала: а когда это началось? Когда именно я перестала быть нужна?
Часть вторая. Мы с ней раньше
Ира была поздним ребёнком — я родила её в тридцать два года, что по советским меркам считалось немолодо. Муж мой, Сергей, радовался так, словно это было чудо — хотя никакого чуда не было, просто мы долго не торопились, жили, работали, строили квартиру.
Девочка родилась лёгкой. Это я говорю не только про характер, хотя и про характер тоже — она почти не плакала в младенчестве, быстро засыпала, рано начала улыбаться. Я говорю про ощущение: с ней всё давалось как-то без надрыва, без того изматывающего страха, о котором рассказывали другие молодые мамы.
Я работала учительницей начальных классов. Это значит, что я понимала детей — не теоретически, а практически, каждый день, по тридцать человек в классе. Я знала, когда ребёнок устал и когда капризничает. Знала, как договориться, как отвлечь, как похвалить так, чтобы это не испортило, а вдохновило.
С Ирой я применяла всё это — и ещё сверху добавляла то, чего не давала никакая педагогика: любовь. Обычную материнскую любовь, без условий и оговорок.
Мы читали вместе каждый вечер. У нас была традиция: после ужина, пока Сергей смотрел новости, мы с Ирой устраивались на диване с книгой. Она выбирала сама — сначала сказки, потом повести о природе, потом, лет в двенадцать, вдруг попросила Куприна. Я удивилась, но дала. Потом мы долго обсуждали «Белый пудель», и она плакала — по-настоящему, горько, как умеют плакать только дети, у которых ещё не выработалась броня.
«Мама, почему люди бывают такими жестокими?» — спросила она тогда.
«Не знаю, солнышко, — ответила я. — Наверное, им больно. А когда больно, иногда делают больно другим».
Она подумала и сказала: «Это неправильно».
«Совсем неправильно», — согласилась я.
Мы обе помолчали. За окном шуршал листьями тёплый сентябрь.
Отец и дочь
Сергей умер, когда Ире было шестнадцать. Инфаркт — быстрый, без предупреждения, прямо на работе. Утром ушёл, вечером позвонили из больницы.
Это был самый страшный год в моей жизни — тогда, в пятьдесят лет. Позже жизнь подбрасывала ещё всякое, и я часто думала: хорошо, что мы не знаем заранее, что нас ждёт. Иначе невозможно было бы жить.
Ира переживала гибель отца странно — сначала как будто оцепенела, потом, недели через три, начала злиться. На меня, на учителей, на весь мир. Я понимала: это горе ищет выход. Не сопротивлялась. Терпела её грубость, её закрытую дверь в комнату, её ответы сквозь зубы.
Однажды ночью она пришла ко мне и легла рядом на кровать, как в детстве. Ничего не сказала — просто легла и заплакала. Я обняла её и тоже заплакала. Мы проплакали, наверное, час. Потом она уснула, а я лежала и смотрела в потолок.
«Мы справимся», — подумала я. Не сказала вслух. Просто подумала, тихо, как молитву.
Мы справились.
Ира окончила школу с хорошими оценками — не отличница, но крепкий хорошист. Поступила в педагогический — я, честно говоря, надеялась на это, хотя никогда не давила. Потом на третьем курсе вдруг перевелась на экономический. «Мам, педагогика — это не моё, я поняла». Я сглотнула лёгкое разочарование и сказала: «Главное, чтобы тебе нравилось».
После университета она нашла работу в Екатеринбурге. Там же познакомилась с Антоном. Они поженились, когда ей было двадцать восемь. Я приехала на свадьбу, плакала от счастья, говорила тост о том, какая она у меня хорошая. Антон казался мне нормальным парнем — спокойным, немногословным, заботливым.
Потом они уехали, и началась другая жизнь. Их — там. Моя — здесь.
Как мы отдалялись
Это не происходит в один день. Я хочу, чтобы вы это понимали. Нет одного момента, после которого всё стало иначе. Это — медленное, почти незаметное движение. Как берег, который постепенно скрывается за горизонтом, пока корабль плывёт всё дальше.
Первый год после её переезда мы созванивались часто — два-три раза в неделю. Она рассказывала про работу, про новую квартиру, про подруг. Я слушала и радовалась, что ей хорошо. Иногда высылала денег — немного, просто так, «на чай».
На второй год звонки стали реже. Раз в неделю, потом раз в десять дней. Я понимала: у неё своя жизнь, она занята. Не обижалась. Или почти не обижалась.
На третий год я заметила, что чаще звоню сама, чем она. Считать это я начала случайно — просто однажды посмотрела историю звонков и увидела: за месяц я позвонила восемь раз, она — два. Я решила, что это случайность, и перестала считать.
Дети — это ведь не бухгалтерия, правда? Не должно быть никакого подсчёта, кто кому больше позвонил. Я сама себя убеждала в этом. И убедила.
Потом было лето, когда я приехала к ним в Екатеринбург. Взяла отпуск, купила билеты, приехала на две недели. Ира встретила меня на вокзале — красивая, загорелая, с новой стрижкой. Обняла. Антон помог с сумками.
Они жили в хорошей квартире — трёхкомнатная, ремонт, всё современное. Мне выделили комнату для гостей. Первые дни было хорошо: мы ходили по городу, я готовила им ужины, рассказывала про школу, про соседей. Ира слушала рассеянно — я видела, что мыслями она где-то не здесь.
На пятый день я случайно услышала их разговор.
Я вышла из комнаты за водой — тихо, в носках — и услышала Ирин голос из кухни. Она говорила по телефону — быстро, вполголоса, явно не предполагая, что я рядом.
«...нет, я сейчас не могу, мать приехала. Да, живёт у нас. Ещё десять дней. Как ещё как... Ну да, утомляет немного...»
Я замерла в коридоре.
Утомляет.
Вот это слово. Вот оно.
Я тихо вернулась в комнату, легла на кровать и долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, умылась холодной водой, вышла на кухню и сказала, что у меня, кажется, поднялось давление и, пожалуй, мне лучше вернуться домой пораньше.
Ира не возражала.
Я уехала через два дня.
Часть третья. Я учусь не звонить
После того лета что-то изменилось во мне.
Я не сделала из этого истории. Не позвонила ей и не сказала: «Ира, я слышала, что говоришь, что я тебя утомляю». Я вообще ничего не сказала. Приехала домой, распаковала чемодан, достала из холодильника засохший кусок сыра и пошла в магазин.
Жизнь продолжалась.
Но я начала меньше звонить. Не из обиды — или не только из обиды. Просто поняла что-то важное: если ты звонишь человеку, который тебе рад, вы оба чувствуете это тепло. Если звонишь тому, кто терпит твой звонок из вежливости, — тепла нет. Только пустота, от которой потом болит где-то в груди.
Я выбрала пустоту не звонить.
Стала ждать, когда позвонит она.
Ждала долго. Иногда — две недели. Иногда — месяц. Когда она всё-таки звонила, говорила бодро, коротко, по делу. Как поживаешь, мам. Нормально. Всё в порядке? Да, всё хорошо. Ну ладно, целую. Целую.
Я каждый раз после этих разговоров шла на кухню, включала чайник и смотрела в окно.
Учебный год шёл своим чередом. Дети в классе были живые, шумные, настоящие. Первоклашки — они всегда такие: открытые, доверчивые, немного испуганные в сентябре и уже совсем свои к декабрю. Я любила их. Это был честный обмен: они приходили ко мне за знаниями и теплом, я отдавала — и получала обратно их детский задор, их смешные вопросы, их искренние «Галина Николаевна, а правда...».
Дома было тихо.
Я завела привычку разговаривать с цветами. Их у меня много — подоконники заставлены. Фиалки, спатифиллум, каланхоэ, три вида фикусов. Я разговаривала с ними вечерами, поливала, протирала листья влажной тряпочкой. Они не отвечали, конечно. Но и не уходили.
Что я придумывала себе
Человек очень изобретателен, когда хочет не видеть очевидного.
Я придумала себе целую систему объяснений, почему всё именно так, а не иначе. Современные дети заняты — это раз. Ира живёт далеко — это два. У неё сложная работа, требовательный начальник, муж, свои заботы — это три, четыре и пять. Она любит меня, просто не умеет выражать — это шесть. Так бывает у людей с определённым характером: чувствуют много, показывают мало.
Я верила в это. Я очень хотела верить.
Иногда, когда подруги спрашивали про Иру, я говорила с гордостью: «Она очень занятой человек, большой специалист, её ценят на работе». Это была правда — насколько я знала. Но это была и защита. Пока я говорю про её успехи, никто не спросит о другом.
Люба однажды всё-таки спросила. Мы сидели у неё на кухне, пили чай, и она вдруг, без предупреждения: «Галь, а она к тебе вообще приезжает?»
Я ответила: «Конечно. Когда получается».
Люба посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не сказала. Она умная женщина. Она поняла.
Мы допили чай и перешли к другой теме.
Новый год, который я встречала одна
Это случилось за год до юбилея.
В ноябре я осторожно спросила Иру: «Вы на Новый год — к себе или, может, приедете ко мне?» Она ответила, что они с Антоном собираются к его родителям. «Они, мам, уже запланировали всё, неудобно отказывать». Я сказала: «Конечно, конечно, я понимаю».
Тридцать первого декабря я приготовила оливье — маленький, на одну порцию, в маленькой миске. Открыла шампанское — тоже маленькую бутылочку, двести пятьдесят миллилитров. Надела нарядную блузку.
По телевизору шёл концерт. Потом речь президента. Потом куранты.
Я подняла бокал и сказала вслух — в пустую комнату, цветам, тишине: «С Новым годом».
Ира написала в полночь: «Мамуль, с НГ! 🥂🎄» Я ответила: «И тебя, солнышко! Целую!»
Потом выключила телевизор и легла спать.
Долго не могла уснуть. Лежала и думала: вот прошёл ещё один год. Что в нём было? Работа. Цветы. Подруги. Редкие звонки. Поездка летом, которую хотелось бы забыть. И это ощущение — всё более явственное, всё более трудно игнорируемое — что я где-то потеряла свою дочь. Не знаю где. Не знаю когда. Но потеряла.
Часть четвёртая. После фотографии
Когда Люба показала мне ту страницу с горнолыжным курортом, я не заплакала. Я вообще ничего не почувствовала сразу — просто смотрела на экран телефона, на улыбающееся лицо дочери в лыжной шапке, на белый склон за её спиной, на дату.
«Отличные выходные! Так нужна была эта поездка!»
Потом отдала Любе телефон и сказала: «Пойдём ещё чаю выпьем». Мы пошли. Пили чай. Говорили о чём-то другом. Я улыбалась.
Дома — вот тогда и накрыло.
Я зашла в квартиру, закрыла дверь, разулась, прошла на кухню, поставила чайник — и вдруг села прямо на пол. Не на стул, а на пол, у холодильника. Подтянула колени к груди и заплакала так, как не плакала, наверное, с похорон Сергея.
Не из-за горнолыжного курорта. Не из-за лжи про работу. А из-за того, что поняла: это не случайность и не стечение обстоятельств. Это — позиция. Моя дочь сознательно выбрала провести мой юбилей с другими людьми и сказала мне неправду, потому что правда звучала бы так: «Мама, ты не в приоритете».
Я сидела на полу и думала: когда я стала не в приоритете?
И не могла вспомнить точного момента. Потому что его не было. Это случилось постепенно, незаметно, за много лет.
Разговор, который всё расставил по местам
Через неделю после юбилея я всё-таки позвонила ей. Не для скандала. Просто хотела поговорить — по-настоящему, без притворства.
— Ира, мне нужно сказать тебе кое-что.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто хочу, чтобы ты знала: я видела фотографии с курорта.
Молчание.
— Мам...
— Не надо ничего объяснять. Я не звоню, чтобы упрекать. Я звоню, потому что хочу понять: что между нами происходит? Давно уже, не только сейчас.
Долгая пауза. Я слышала её дыхание.
— Мам, ты очень... — она помолчала, подбирая слово. — Ты очень много от меня ждёшь.
— Я жду, чтобы дочь позвонила на юбилей. Это много?
— Ты всегда так. Всегда делаешь так, что я чувствую себя виноватой.
Я остановилась. Вдохнула.
— Хорошо. Расскажи мне, как ты хочешь, чтобы было.
Она говорила минут десять. Говорила про то, что я «давлю», хотя я не давила — по крайней мере, не думала, что давлю. Про то, что мои звонки «всегда в неподходящий момент» — хотя я уже почти не звонила. Про то, что она не хочет жить по моему сценарию.
Я слушала. Не перебивала.
Потом, когда она замолчала, сказала:
— Ира, я тебя люблю. И я не хочу быть для тебя обузой. Поэтому скажи мне прямо: как часто ты готова общаться?
Она помолчала.
— Ну... раз в месяц? Может, чуть чаще.
Вот это и было то самое. Раз в месяц. Не потому что занята. Потому что — столько ей нужно.
— Хорошо, — сказала я. — Я услышала.
Мы попрощались. Я положила трубку.
Сидела на кухне и думала: вот теперь я знаю. Теперь у меня есть не домыслы, а факты. Дочь сказала мне, что я ей не нужна — не этими словами, но именно это.
Странно, но мне стало немного легче. Хуже неизвестность, чем горькая определённость.
Часть пятая. Жить дальше
Я проплакала ещё несколько дней. Не всё время — урывками. На работе держалась. Дома давала себе волю.
Потом решила, что хватит.
Не потому что стало не больно. А потому что боль — плохой советчик. Когда ты живёшь только болью, она разрастается и занимает всё место. Я это знала ещё после смерти Сергея. Надо давать ей место — но не всё.
Я записалась на курсы акварельной живописи. Давно хотела, всё откладывала. Пришла на первое занятие — и оказалась самой пожилой в группе. Остальные — женщины лет тридцати пяти — сорока, одна совсем молодая девочка. Я немного смутилась, но осталась.
Преподаватель — немолодой мужчина с бородой — сказал в начале: «Акварель не прощает суеты. Она требует терпения и доверия к процессу». Я подумала: хорошие слова. Пригодятся.
К третьему занятию я уже не замечала разницы в возрасте. Мы все одинаково мучились с прозрачностью цвета и одинаково радовались, когда что-то получалось.
Что изменилось в отношениях с Ирой
Я стала звонить ей реже — примерно раз в три недели. Иногда она звонила первой. Разговоры стали короче, но — как ни странно — спокойнее.
Я перестала ждать от неё того, чего она не может или не хочет давать. Это звучит просто, но на деле — огромная работа. Каждый раз, когда внутри поднималась волна ожидания, я её замечала и говорила себе: нет. Она живёт свою жизнь. Это не про тебя.
Легче не стало. Просто — по-другому.
Летом она приехала ко мне — сама, без Антона, на четыре дня. Я не знаю, что её подтолкнуло. Может, тот разговор всё-таки что-то сдвинул. Может, что-то у неё самой случилось, о чём она не рассказала. Она была тихая, немного растерянная. Мы ходили на рынок, я готовила её любимый суп с фрикадельками, мы смотрели старые фотографии.
Один раз она сказала: «Мам, ты не обижаешься на меня?»
Я подумала секунду. Потом ответила честно:
— Обижаюсь. Но это моё дело, не твоё.
Она кивнула. Мы не стали развивать эту тему. Но что-то в воздухе изменилось — едва заметно, как запах перед дождём.
Когда она уезжала, обняла меня на вокзале дольше обычного.
Я стояла и думала: может быть, мы ещё найдём друг друга. Не теперь. Но когда-нибудь. Люди иногда возвращаются — не все и не всегда, но иногда.
Подруги, которые спасли меня
Я хочу сказать отдельно о Любе, Вале и Нине Петровне. О тех женщинах, которые никуда не делись.
Люба знает меня сорок лет. Мы познакомились на первом курсе педагогического, жили в одной комнате в общежитии, вместе гуляли на последних звонках своих учеников, вместе хоронили мужей — её Витя умер за три года до Сергея. Она понимает меня с полуслова. Иногда — вообще без слов.
Валя — моя сестра, она младше на семь лет. Мы в молодости много ссорились, как это бывает у сестёр. Но с возрастом что-то выровнялось, устаканилось. Теперь она — самый надёжный человек в моей жизни.
Нина Петровна — соседка, мы познакомились двадцать лет назад, когда она помогла мне донести сумки с рынка. С тех пор — вместе. Она бодрая, громкая, немного суетливая, любит давать советы — но с добрым сердцем.
Эти три женщины — вот что у меня есть. Они позвонят. Приедут. Посидят на кухне. Не осудят. Не уйдут.
Я поняла это в тот год после юбилея острее, чем когда-либо: семья — это не только кровные связи. Семья — это те, кто остаётся.
Работа, которая держала
Мне до пенсии оставалось три года. Многие коллеги уже ушли — кто сразу после шестидесяти, кто немного позже. Я не уходила, потому что... не знаю. Потому что школа была живой. Потому что там был смысл, который я понимала: пришли дети, ты их учишь, видишь, как они растут, как буква складывается в слово, слово — в предложение, предложение — в мысль.
В том году у меня был замечательный второй класс. Двадцать семь человек, среди которых — Миша Корнеев, который читал со скоростью улитки, но зато сочинял такие истории, что я зачитывала их вслух всему классу. И Маша Сёмина, тихая, почти незаметная — которая вдруг в марте подошла и положила мне на стол рисунок: меня, с огромной охапкой цветов, подписанный «Галине Николаевне от Маши».
Я поставила этот рисунок в рамку и повесила дома.
Он висит до сих пор.
Часть шестая. Где я сейчас
Прошло два года после того юбилея.
Я вышла на пенсию — прошлой весной, тихо, без торжеств. Просто пришёл последний день, ученики вручили цветы и нарисованную стенгазету, директор сказала тёплые слова, коллеги собрались на чай. Всё.
Первые месяцы было трудно. Пенсия — это не отдых, как думают многие. Это — потеря структуры. Вдруг не нужно никуда идти в восемь утра. Вдруг весь день — твой. Это пугает.
Я справилась — во многом благодаря акварели. Теперь хожу на занятия два раза в неделю. Ещё записалась в хор при местном Доме культуры — пою второе сопрано. Никогда в жизни не пела в хоре, а теперь пою. Оказывается, это очень хорошо — петь вместе с людьми. Голоса складываются во что-то большее, чем каждый по отдельности.
Про Иру — честно
Мы общаемся. Не часто, но без напряжения, которое было раньше.
На этот день рождения — мне исполнилось шестьдесят два — она позвонила сама, утром, первой. Разговор был недолгий, но тёплый. В конце она сказала: «Мам, я тебя люблю». Я ответила: «Я тебя тоже».
Это правда. Я люблю её. Никуда эта любовь не делась — ни после фотографии с курорта, ни после того разговора про «раз в месяц», ни после всего остального. Любовь к ребёнку — она не зависит от того, как ребёнок себя ведёт. По крайней мере, у меня.
Но теперь я не строю на ней свою жизнь. Раньше она была в центре — незримо, негласно, но была. Теперь — нет. Теперь в центре моей жизни — я сама. Мои занятия, мои подруги, мои цветы, мой хор, моя акварель, мои прогулки по утрам.
Это не эгоизм. Это — необходимость.
Когда дерево пытается расти, цепляясь за другое дерево, оно не вырастает. Оно гнётся в ту сторону, куда тянет его опора. Мне понадобилось шестьдесят лет, чтобы понять: у меня должны быть собственные корни.
Что я хочу сказать вам
Я не знаю, есть ли среди вас те, кто узнал себя в этой истории. Может быть, у вас тоже есть дочь или сын, который отдалился. Или мать, которая ждёт вашего звонка. Или вы сами — та мать, которая сидит и ждёт.
Я не буду давать советов. Не моё дело. Каждая семья — отдельный мир со своими законами, и то, что помогло мне, может не подойти вам.
Но кое-что скажу всё-таки.
Не ждите от людей больше, чем они могут дать. Не потому что они плохие. Просто у каждого человека — свой размер любви, своя способность отдавать. Дочь даёт мне столько, сколько может. Может быть, этого мало. Но это — её.
И ещё: не отдавайте всю себя одному человеку. Даже если это ваш ребёнок. Особенно если это ваш ребёнок. Потому что дети уходят — в свою жизнь, в своё будущее, в свои города. Это правильно. Так и должно быть. И когда они уходят, у вас должно оставаться что-то своё. Иначе — пустота.
Пустоты у меня теперь нет.
Или почти нет.
Иногда, вечером, когда за окном темнеет и цветы на подоконнике становятся силуэтами, я думаю об Ире. Представляю, как она сейчас — там, в своём Екатеринбурге. Наверное, возвращается с работы. Или готовит ужин. Или смотрит что-то в телефоне.
Думает ли она обо мне в эти минуты?
Я не знаю.
Наверное, иногда — да.
* * *
Синее платье до сих пор висит в шкафу.
Я надену его когда-нибудь. По другому поводу.