Зинаида Степановна аккуратно вытерла руки кухонным полотенцем с вышитыми подсолнухами, присела на табуретку и внимательно посмотрела на мужчину, сидевшего напротив.
Мужчина, по паспорту Валерий Эдуардович, а в домашнем обиходе просто Валера, дожевывал кусок домашнего пирога с капустой. Жевал он вдумчиво, с достоинством человека, который точно знает, что этот мир, и этот пирог в частности, созданы исключительно для его удовольствия. На Валере был его любимый горчичный свитер, на локтях которого уже наметилась предательская бахрома, и лицо, выражающее глубокую скорбь оскорбленного аристократа.
— Зина, я все обдумал, — произнес Валера, отодвигая пустую тарелку (помыть за собой он, разумеется, даже не помыслил). — Раз уж ты категорически отказываешься прописать меня в своей квартире и пустить квартирантов в мою, чтобы мы жили на эти деньги у моря... Наши пути расходятся. Я человек принципов.
— Принципы — это хорошо, Валера, — миролюбиво согласилась Зинаида Степановна, мысленно прикидывая, успеет ли она сегодня протереть полы в коридоре после его ухода или ну его, оставит на завтра. В свои пятьдесят шесть лет Зинаида Степановна заведовала районным архивом, отличалась нервной системой крепости титанового сплава и давно усвоила: если мужчина начинает говорить о принципах, значит, сейчас он будет делить ложки.
— И раз уж мы расстаемся, — Валера приосанился, поправил жидкую прядь на лысеющем темени и выдал: — Я считаю справедливым, если ты вернешь мне все мои подарки за эти пять лет. Включая цветы. В денежном эквиваленте, разумеется. Флора нынче дорога.
В кухне повисла тишина. Только старенький холодильник «Бирюса» утробно уркнул, словно подавившись от такой наглости.
Зинаида Степановна не упала в обморок, не схватилась за сердце и даже не потянулась за валерьянкой. Она лишь прищурилась. Пять лет. Пять лет этот «романтик с большой дороги» приходил к ней каждую пятницу, съедал кастрюлю голубцов, выпивал литры чая, занимал диван перед телевизором и вещал о высоких материях. А теперь, значит, флора.
— Огласите весь список, пожалуйста, — процитировала Зинаида Степановна классику кинематографа, подперев щеку рукой. — А то я, знаешь ли, женщина в возрасте, память уже не та. Боюсь забыть какие-нибудь бриллианты.
Валера сарказма не уловил. Он полез во внутренний карман пиджака, висевшего на спинке стула, и достал сложенный вчетверо тетрадный листок.
— Я тут набросал примерную смету, — деловито сообщил он. — Итак. Год первый. Тостер электрический. Фен для волос (ты им пользовалась, амортизацию я вычел). Комплект постельного белья «Лебединая верность»...
Зинаида слушала и мысленно переводила этот парад щедрости на язык суровой реальности.
Тостер Валера подарил ей на Новый год, потому что сам обожал по утрам хрустеть поджаренным хлебом, а Зинаида хлеб вообще не ела, берегла фигуру. Фен он купил, когда у нее сгорел старый, но купил самый дешевый, который завывал, как турбина самолета, и пах горелой пластмассой. Белье «Лебединая верность» оказалось из такой жуткой синтетики, что ночью они оба искрили, как две электростанции, и Зинаида давно пустила его на тряпки для мытья окон.
— …Далее. Парфюм «Ландыш», флакон, — продолжал бубнить Валера. — Ваза хрустальная (ну, стекло, но хорошее). Шарф мохеровый. Итого по вещам получается приличная сумма. Плюс цветы. Я посчитал: три тюльпана на Восьмое марта каждый год — это пятнадцать штук. Гвоздики на твой день рождения — еще двадцать пять штук. И один раз я принес тебе розу. Красную. Помнишь?
— Как не помнить, — вздохнула Зинаида. Роза была куплена по акции в переходе, имела сломанный стебель, скрепленный скотчем, и осыпалась ровно через полтора часа после вручения.
— В общем, Зинуля, с учетом инфляции, я оцениваю свои вложения в… — он назвал сумму.
Зинаида Степановна встала. Высокая, статная, с безупречной укладкой, она вдруг почувствовала невероятную легкость. Драмы не было. Было лишь легкое раздражение от того, что придется потратить вечер на инвентаризацию.
— Валера, — мягко сказала она. — Ты не поверишь, но я готова вернуть тебе всё прямо сейчас. Исключительно натурой. Никаких денег. Только твои священные дары. Подожди здесь.
Она вышла в коридор, достала из кладовки огромный, в человеческий рост, строительный мешок. И пошла по квартире.
В мешок полетел тостер, покрытый слоем пыли (она доставала его только по пятницам). Туда же отправился завывающий фен. Со дна шкафа были извлечены остатки «Лебединой верности» — две наволочки, которыми Зинаида обычно полировала зеркала. Ваза. Мохеровый шарф, в котором давно и счастливо жила моль.
Дошла очередь до парфюма. «Ландыш» пах так забористо, что Зинаида использовала его исключительно для того, чтобы оттирать маркер с пластиковых папок на работе. Флакон был наполовину пуст, но она честно бросила его в мешок.
— Зина, что ты делаешь? Зачем мне этот хлам? — возмутился Валера, заглядывая в коридор. — Я же сказал — в денежном эквиваленте! Я, может, на эти деньги себе новую жизнь начну!
— Товар обмену и возврату не подлежит. Бери как давали, — отрезала Зинаида. — А теперь самое интересное. Флора.
Она прошла на балкон. Там, на подоконнике, стояла большая жестяная банка из-под монпансье. Год назад, когда Зинаида делала генеральную уборку, она нашла в столе старые засохшие лепестки тех самых тюльпанов и гвоздик, которые Валера заставлял ее «засушить на память о наших чувствах». Зинаида тогда разозлилась на этот пылесборник, сожгла сухой гербарий в железной миске, а золу ссыпала в банку — собиралась как-нибудь удобрить свой любимый фикус, да все руки не доходили.
Она торжественно вынесла банку на кухню и поставила перед Валерой.
— Вот. Твои цветы за пять лет.
— Что это? — Валера брезгливо заглянул в банку. — Прах? Ты кого-то кремировала?!
— Это пепел твоей любви, Валера. Экологически чистый продукт. Можешь удобрить им свою новую жизнь. Идем дальше.
Она подошла к кухонному шкафчику, достала толстую канцелярскую тетрадь в дерматиновой обложке. Валера напрягся. Как бывший сотрудник какого-то мутного НИИ, он инстинктивно боялся любых документов с печатями и таблицами.
— Поскольку я человек архивный, — ласково начала Зинаида Степановна, открывая тетрадь на закладке, — я люблю учет. Ты мне выставил счет за свои инвестиции. А теперь давай посчитаем мои издержки. Мы же цивилизованные люди, у нас рыночные отношения?
— Какие издержки? — сглотнул Валера.
— Бытовые. Начнем с гастрономии. Ты, Валера, мужчина крупный, покушать любишь. За пять лет ты ужинал у меня примерно двести шестьдесят раз. Плюс завтраки по субботам.
Зинаида водила наманикюренным пальцем по строчкам.
— Ты предпочитал сырокопченую колбаску. Покупала я ее сама. Ты приносил только чай по акции и иногда вафли. Считаем мясо. Свинина, говядина, курица. Плов, макароны по-флотски, пельмени домашней лепки... Округлим стоимость одного твоего ужина до скромных пятисот рублей. Умножаем на двести шестьдесят. Получается сто тридцать тысяч рублей. Только за еду, Валера. Без учета десертов.
Валера побледнел.
— Зина, но это же... это же мелочность! Женщина должна кормить своего мужчину! Это очаг!
— Очаг, Валера, работает на дровах, а дрова стоят денег, — парировала Зинаида. — Идем дальше. Коммунальные услуги. Ты мылся в моей ванной, лил горячую воду, потому что любил полежать с пенкой. Свет горел. Стиральная машинка крутила твои рубашки. Я посчитала амортизацию техники, стиральный порошок и долю в квитанциях ЖКХ. Еще минус сорок тысяч с твоего воображаемого депозита.
— Это незаконно! — пискнул Валера, вжимаясь в табуретку. — Мы не состояли в браке!
— Вот именно. Ты тут был как клиент гостиницы. Только гостиница попалась душевненькая, с полным пансионом. Идем к финалу. Клининг и психологическая поддержка. Я пять лет слушала твои жалобы на начальника, на бывшую жену, на погоду и на давление. Сеанс у психолога нынче знаешь сколько стоит? По цене чугунного моста! Но я, так и быть, сделаю тебе скидку как постоянному клиенту.
Зинаида Степановна захлопнула тетрадь. Звук получился хлестким, как выстрел.
— Итого, Валера, если вычесть из моего счета стоимость твоего мохерового шарфа и горелого фена, ты должен мне примерно двести тысяч рублей. Но я женщина добрая. Долг прощаю.
Она взяла мешок со скарбом, пододвинула к нему банку с золой.
— А теперь бери свои манатки, свой гербарий и дуй в туман. Пока я не решила вызвать полицию и оформить тебя за мошенничество на доверии.
Валера встал. Он был раздавлен, уничтожен логикой и железобетонными аргументами. Его горчичный свитер как-то сразу обвис, а принципы растворились в воздухе. Он молча сгреб в охапку строительный мешок (тостер внутри сиротливо звякнул), сунул банку с золой в карман куртки и, не прощаясь, поплелся к выходу.
Щелкнул замок входной двери.
Зинаида Степановна постояла пару секунд в коридоре. Затем вернулась на кухню. Взяла тарелку, с которой ел Валера, посмотрела на нее, хмыкнула и отправила прямо в мусорное ведро. Мыть ее совершенно не хотелось.
Она открыла окно нараспашку, впуская в кухню свежий вечерний воздух. Поставила чайник — хороший, новый, который купила себе сама с прошлой премии. Отрезала кусок дорогого сыра, который прятала на нижней полке холодильника, чтобы Валера не съел его под новости.
— Как говорил товарищ Новосельцев, — сказала Зинаида Степановна вслух, обращаясь к закипающему чайнику, — если бы не было статистики, мы бы даже не подозревали о том, как хорошо мы работаем.
В квартире было тихо, пахло свежестью и абсолютной, непоколебимой свободой.