Должен сказать, что лет мне под 80 и здоровье не очень, как, впрочем, и у большинства старпёров моего возраста: ноги болят, сердце иногда прихватывает, давление скачет: верхнее — то 170, то — 90. А когда оно низкое, то сердце хоть и колотится, но как тряпочное, и кровь в башку проталкивает плоховатенько — отсюда голова начинает кружиться и создаётся ситуация, близкая к обмороку. И, чтобы не шлёпнуться наземь, желательно срочно сесть или прилечь.
Как Вы сами понимаете, администрация кладбищ больше заботится о своих постоянных клиентах, числящихся у них на балансе, а не о временно живых приходящих посетителях. Поэтому скамеек на кладбищах обычно крайне мало, да и ставят их только на центральных аллеях. За исключением тех, которые некоторые посетители соорудили рядом с могилами своих усопших родственников.
Вот я и отправился к такой скамейке, потому как почувствовал, что могу грохнуться на асфальтовую дорожку. Слава Богу, пока ещё ни разу в жизни не грохался, да и скамейка нашлась поблизости. Правда, на ней уже сидел, закрыв глаза, какой-то старикан.
Я рухнул рядом с ним, даже не спросив его разрешения, закрыл глаза в ожидании, когда карусель в голове наконец-то закончится, ибо длится она, обычно, недолго.
— 90 на 60? — спросил он.
— Приблизительно. У Вас тоже?
— У меня ниже, — ответил незнакомец. — Не переживайте. У Вас тоже скоро будет такое же.
— И когда же, позвольте спросить? — поинтересовался я, поняв его тонкий намёк на неприятное обстоятельство.
— Весной, — ответил незнакомец, оценив меня мимолётным взглядом.
— А поточнее можно?
— Можно. Но зачем Вам? Только расстраиваться будете и лишние неприятные ожидания.
— Я тогда смогу спланировать свои дела, чтобы всё успеть.
— Наплюйте. Всё равно никто ничего толком не успевает.
Вначале я всё-таки хотел выведать у него более точную дату моей кончины, но потом подумал, что я ещё не совсем «ку-ку», чтоб у полусумасшедшего случайного старикашки выспрашивать сведения, которых он знать не может. Поэтому я решил переменить тему.
— Какие дивные погоды нынче стоят! — с подходцем издалека начал я светскую беседу.
Старик с удивлением посмотрел на меня. Потом отвернулся и коротко произнёс:
— Дождь будет.
— Да какой же дождь? На небе ни облачка, — удивлённо возразил я.
— Ливень, — коротко бросил он. — Так что Вам лучше домой пойти. Тем более что кладбище на ночь вот-вот закроют.
— А Вы? Наверное, тоже на выход пойдёте? — спросил я.
— Зачем? Я здесь обитаю.
— Сторожем трудитесь?
— За порядком наблюдаю, — ответил старикан, немного помедлив с ответом, бросив на меня оценивающий взгляд.
— А я думал, Вы родственника пришли навестить, — сказал я, указывая на могилку, у которой мы оба сидели на лавочке. На камне были выбиты несколько имён и имелось несколько фотографий, среди которых выделялось фото парня лет двадцати.
— Это не мои. Моего сейчас хоронят — вон видите справа группка народа? Мой сейчас сюда прилетит. Правда, он мне не совсем родственник. Я бы сказал — «новопреставленный подшефный». — Он указал рукой на группку провожающих, столпившихся у свежей могилы невдалеке от нас.
«Везёт же мне на сумасшедших! Правда, этот вроде бы тихий — небось, не обидит», — подумал я и решил посидеть ещё немного, хотя голова уже не кружилась и ноги почти не болели.
— Не пойму я этих родственников — зачем они на похоронах плачут? Вы мне сказать можете? — неожиданно спросил меня старикан.
— Конечно! Им жалко, что покойный ушёл из жизни, и они его больше не увидят, не смогут с ним общаться, даже просто посидеть и поговорить!
— Вот-вот! Сплошной эгоизм! Вместо того чтобы порадоваться за усопшего, что у него больше не будет проблем и иных жизненных трудностей, они пришли в чёрных платках и плачутся, что теперь свои проблемы им придётся решать самим.
— Ну, уж Вы и скажите! — возразил я.
Но вдруг вспомнил, как ушёл из жизни мой старший брат Дмитрий. Ему было семьдесят пять. Он всегда читал перед сном и в тот раз, как обычно, включил лампу и с книжкой про птичек Европейской части СССР лёг в постель. Утром жена просыпается и видит, что свет ещё горит, а брательник лежит с книжкой в руках. «Ты что, так всю ночь и читал?» — спросила она его. Брательник не ответил.
И в этот момент я подумал, что мой новый знакомый в чём-то прав. Брательник ушёл легко. Он просто уснул, как засыпал всю жизнь каждый вечер, но в этот раз просто не проснулся. И будет спать ещё тысячи лет, не обременяя себя житейскими трудностями и проблемами.
***
***
А на этом свете он оставил больную раком жену, нуждавшуюся в его постоянном уходе, двух взрослых дочерей, хозяйственные вопросы которых ему иногда приходилось решать, любимую внучку и преданного пса. С тех пор свои заботы им приходится решать самим.
Я задумался. А ведь и правда — кому после его смерти стало тяжелее? Брательнику, который спит себе спокойно и видит, может быть, какие-то сны про птичек или играет на том свете с любимым псом? Его больной жене? Или дочерям, которые теперь сами разбираются с протекающими кранами, электрикой и прочей бытовой кутерьмой, от которой он их раньше частенько прикрывал?
Старик словно прочитал мои мысли.
— Вот видите, — сказал он тихо. — Вы уже понимаете, а ведь многие не хотят понимать. Приходят, цветы кладут, слёзы льют. А для чего? Для себя, чтобы себя утешить. Чтобы совесть успокоить: мол, я помню, я забочусь. А тому, кто там лежит, — хорошо и спокойно. Впервые за всю жизнь по-настоящему спокойно.
Я посмотрел на могилу рядом с нами. На фото парень лет двадцати улыбался, чуть щурясь, наверное, от солнца.
— А этот? — кивнул я на фотографию. — Тоже ваш «подшефный»?
— Этот? — старик вздохнул. — Этот давно. Пять лет уже как. Мотоцикл… Девушка за рулём не справилась. Дал порулить. Оба здесь лежат.
Я присмотрелся и действительно увидел фото на камне. Молоденькая совсем.
— Родители приходили поначалу часто. Мать каждую неделю приходила, цветы сажала, заборчик красила, скамеечку эту поставила. А отец молчал всё время, просто стоял и смотрел. Потом мать болеть начала. Сначала реже ходить стала, потом и вовсе перестала. Сюда в урночке принесли. Отца ещё раньше.
— А вы откуда всё знаете? — спросил я.
— Наблюдаю, — усмехнулся старик. — Работа у меня такая.
Он помолчал немного, потом продолжил:
— Вы знаете, я за столько лет чего только не насмотрелся. Одни приходят отбыть положенное. Другие — жить здесь готовы, хоть палатку разбивай. А третьи… третьим вообще наплевать — закопают и совсем не приходят. И знаете что? Ни те, ни другие, ни третьи не правы и правы одновременно. Потому что каждый со своим горем сам справляется, как умеет. Если это горе вообще имеется.
Я хотел что-то сказать, но вдруг заметил, что небо на горизонте потемнело. Резко так, будто кто-то выключил свет. Старик проследил за моим взглядом.
— Ливень через пятнадцать минут будет, — сказал он спокойно. — Идите… Я серьёзно.
— А вы? — снова спросил я.
— А мне некуда спешить. Я, когда дождь, люблю смотреть. Живые под зонты прячутся, бегут, суетятся. А мёртвым что? Мёртвым всё равно. Лежат себе и слушают, как капли по плитам стучат. Благодать.
Он закрыл глаза и откинулся на спинку скамейки.
Я посидел ещё минуту. Голова уже давно не кружилась, а ноги были готовы к новому марафону. Я поднялся, поправив куртку.
— Спасибо за компанию, — сказал я. — Вы приятный собеседник…
Старик приоткрыл один глаз.
— Весной-то зайдёте? — спросил он.
— Зайду, — пообещал я. — Брата навещу. А вас, если найду, угощу чем-нибудь. Вы чего пьёте-то?
— Я? — он усмехнулся. — Я не пью. Мне и так хорошо. А вы приходите, посидим, поговорим. Если успеете, конечно. Вас-то на Николо-Архангельское свезут — к родителям.
Я не стал уточнять, что он имел в виду. Махнул рукой и пошёл к выходу.
У самых ворот оглянулся. Старик так и сидел на скамейке, глядя куда-то в сторону свежей могилы, где группка людей всё ещё топталась под накрапывающим дождём.
Я вышел за ворота и только тогда заметил, что дождь действительно начался. Мелкий пока, но небо на западе было чёрным, как чугунок. Я прибавил шагу.
Дома, уже лёжа в кровати, я всё думал об этом разговоре. О брательнике. О парне с мотоцикла и, конечно, о старике, который «наблюдает за порядком».
За окном шумел ливень. Я повернулся на бок и вдруг поймал себя на мысли, что совсем не боюсь этой весны. Раньше боялся. Раньше каждое утро начинал с проверки — дышу ли? Сердце стучит?
А теперь я подумал о том, что, может быть, это и не страшно вовсе. Уснуть и не проснуться. Как брательник. Как тот парень. Как миллионы других.
Страшно не это.
Страшно — это остаться и смотреть на пустую половину кровати. Приходить на могилу и говорить с камнем. Страшно — это жить дальше, когда тот, с кем ты жил, уже не живёт.
Я закрыл глаза.
За окном всё так же лил дождь. А мне вдруг стало спокойно. Впервые за долгие годы.
Весна, конечно, придёт, так как это не от меня зависит. Но пока она не пришла, надо жить. Для тех, кто остался. Для жены и для двух сыновей, которые меня любят.
И, наверное, это и есть главное.
Утром я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Жена уже возилась на кухне, пахло свежим хлебом, который пёкся в хлебопечке. Я встал, подошёл к окну.
Ни облачка.
Я усмехнулся.
— Ну, здравствуй, — сказал я сам себе. — Поживём ещё!
И пошёл завтракать.
Автор: Софинский Иван Павлович
Источник: https://litclubbs.ru/articles/74338-strashno-ne-eto.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: