В последние дни наблюдается заметная трансформация риторики Дональда Трампа в отношении Ирана. Если еще меньше недели назад его заявления носили откровенно силовой и ультимативный характер — вплоть до угроз нанесения ударов по энергетической инфраструктуре Ирана в течение 48 часов в случае отказа Тегерана изменить свою позицию по Ормузскому проливу, — то сейчас акцент американского президента смещается в сторону якобы готовности к переговорам и даже утверждений о наличии неких контактов.
Данная риторическая переориентация может рассматриваться не как отражение реального дипломатического процесса, а как элемент информационной стратегии. Фактически, после того как стало очевидно, что Тегеран не демонстрирует готовности к уступкам и не реагирует на давление в логике принуждения, к которой так привык Трамп, была предпринята попытка изменить нарратив: представить ситуацию таким образом, будто инициатива переговоров исходит от иранской стороны.
Параллельно с этим израильское издание Ynet сообщает, что верховный лидер Ирана Моджтаба Хаменеи якобы согласился на переговоры с США. Однако достоверных подтверждений этим заявлениям на данный момент не представлено, что вызывает вопросы относительно источников и целей подобной информации. С точки зрения текущей динамики подобные публикации могут рассматриваться как элемент пропаганды, направленной на формирование образа Ирана как страны, находящейся в уязвимом положении и якобы заинтересованной в срочном диалоге с Вашингтоном. Такая интерпретация ситуации может использоваться для усиления нарратива об ослаблении позиций Тегерана.
В Тегеране расценивают происходящее как попытку воздействия на глобальные энергетические рынки. Публичные сигналы со стороны США и лично Трампа так или иначе оказывают влияние на динамику цен на нефть и газ, особенно в контексте напряженности вокруг Ормузского пролива — ключевой артерии мировых поставок углеводородов. В этом смысле риторика на тему «переговоров» может рассматриваться как инструмент стабилизации ожиданий и снижения волатильности рынков.
Кроме того, в иранском обществе и элитах сохраняется высокий уровень скепсиса в отношении переговоров с США, обусловленный предыдущим опытом. Существуют устойчивые представления, что дипломатические соглашения с Вашингтоном не приводят к долгосрочной деэскалации и зачастую сопровождаются последующим усилением давления или эскалацией конфликта. В текущей ситуации иранская сторона исходит из того, что ее позиция остается устойчивой и не требует немедленного перехода к переговорному формату. Более того, в рамках региональной конфигурации Иран продолжает сохранять потенциал асимметричного воздействия, включая использование союзных акторов и непрямых инструментов влияния.
К слову, совсем не исключено, что сигналы со стороны Трампа о якобы возможных или уже существующих контактах с иранским руководством могут преследовать не только внешнеполитические, но и внутриполитические цели. В частности, речь может идти о попытке спровоцировать недоверие и конкуренцию внутри иранских элит через вбросы о «скрытых переговорах» и намеки на наличие фигур, потенциально готовых к сепаратному диалогу с Вашингтоном. Подобная стратегия укладывается в логику психологического и информационного воздействия: создание атмосферы подозрительности, постановка вопроса о лояльности отдельных представителей политического и военного руководства, а также размывание консенсуса по ключевым вопросам внешней политики.
Именно консолидация политического, военного и религиозного истеблишмента сейчас выступает важнейшим фактором устойчивости Ирана в условиях войны. Соответственно, создание нарратива о «внутреннем расколе» — может рассматриваться как попытка нанести удар, последствия которого потенциально способны оказаться более значимыми, чем прямое силовое давление.
В контексте мнимых переговоров, все же представляется интересным вопрос о потенциальных фигурах, через которых могли бы эти самые переговоры вестись. Одним из таких лиц, с точки зрения США теоретически может рассматриваться Мохаммад Багер Галибаф — председатель парламента (Меджлиса) и одна из наиболее влиятельных фигур в иранском политическом истеблишменте. Галибаф занимает уникальное положение в системе власти Ирана. С одной стороны, он представляет парламент как ключевой институт политической легитимации, играющий значимую роль в балансировании интересов различных элитных групп. С другой — он обладает устойчивыми связями как с Корпусом стражей исламской революции, так и с религиозным руководством страны, что делает его фигурой, способной выступать связующим звеном между силовыми, политическими и духовными центрами принятия решений. В условиях, когда формальные каналы диалога между Вашингтоном и Тегераном отсутствуют, подобные фигуры приобретают особую ценность в качестве потенциальных неформальных переговорщиков.
Однако официальный Тегеран демонстрирует жесткую линию отрицания. Офис Галибафа уже заявил, что никаких переговоров с США не ведется и не планируется. Подобная позиция соответствует традиционной дипломатической практике Ирана, направленной на минимизацию внешнего давления и сохранение имиджа стратегической автономии. Публичное отрицание переговорного процесса в данном случае не исключает существования закрытых каналов коммуникации, но подчеркивает нежелание иранской стороны признавать сам факт диалога на условиях, навязываемых США. Более того, разговаривать с Трампом для даже самых умеренных иранских политиков является актом предательства и если Тегеран все же согласится на переговоры, то только с соответствующей санкции Верховного лидера страны и КСИР, который сегодня выступает оператором обеспечения сохранности системы Исламской республики.
С высокой долей вероятности, если какие-либо контакты и имеют место, они осуществляются через посредников. В этом контексте традиционно значимую роль играют такие государства, как Оман, обладающий опытом посредничества в американо-иранских переговорах, а также потенциально Пакистан, который может использовать свои региональные связи и каналы взаимодействия с иранскими элитами. Подобная многоуровневая дипломатия позволяет сторонам сохранять пространство для маневра, не беря на себя публичных обязательств. К тому же Оман оказался чуть ли не единственным государством-монархией Залива, которое назвало вещи своими именами и обвинило США и Израиль в ничем не спровоцированной агрессии.
Ключевой вопрос, однако, заключается в том, насколько сами переговоры соответствуют текущим интересам Ирана. Судя по риторике и поведению иранских элит, в Тегеране усиливается убежденность в том, что страна адаптировалась к условиям затяжного противостояния с США и их союзниками, включая Израиль. Более того, формируется представление о том, что длительный конфликт объективно подрывает международный авторитет Вашингтона, демонстрируя ограниченность его возможностей по достижению стратегических целей.
В этой логике затягивание конфликта превращается в осознанную стратегию. Чем дольше сохраняется напряженность, тем выше издержки для США, причем не только военные, но и политические, экономические и репутационные. Для администрации Дональда Трампа это означает необходимость балансировать между демонстрацией силы и избеганием полномасштабной эскалации (наземная операция или вовсе ядерный удар!), способной привести к неконтролируемым последствиям. Именно поэтому активизация риторики о переговорах может рассматриваться как попытка зафиксировать промежуточный результат и предотвратить дальнейшее углубление конфликта.
С этой точки зрения возникает логическое противоречие: если США действительно достигли бы решающего успеха, необходимость в переговорах была бы минимальной. Переговоры с заведомо побежденной стороной лишены стратегического смысла. Следовательно, сама инициатива диалога косвенно указывает на отсутствие однозначного преимущества и стремление Вашингтона выйти из ситуации с наименьшими издержками.
Иран, в свою очередь, демонстрирует готовность играть «в долгую». Отказываясь от прямых переговоров и одновременно не закрывая полностью возможность диалога, Тегеран сохраняет стратегическую гибкость. Такая позиция позволяет ему наращивать давление, одновременно ожидая более выгодных условий в будущем. В условиях, когда каждый день конфликта увеличивает стоимость операции для США, подобная стратегия может рассматриваться как рациональная и соответствующая долгосрочным интересам иранского руководства.
В логике нынешнего кризиса настойчивое продвижение Вашингтоном темы переговоров с Тегераном может объясняться как минимум тремя стратегическими соображениями. При этом не обязательно, чтобы все три мотива действовали одновременно; для Белого дома достаточно, чтобы реализовался хотя бы один из них. На этом фоне переговорная риторика Трампа выглядит не столько проявлением дипломатического оптимизма, сколько инструментом гибкого маневрирования в условиях, когда военная кампания не дала быстрого и однозначного результата, а Иран продолжает отвергать утверждения о прямом диалоге.
Первый мотив может заключаться в том, что переговоры нужны Вашингтону как тактическая пауза, позволяющая выиграть время, дезориентировать иранскую сторону и подготовиться к следующему этапу силового давления. Такая гипотеза выглядит правдоподобной именно потому, что нынешняя фаза конфликта уже выявила ограниченность первоначальных американских расчетов. К слову, решение Трампа взять паузу после угроз удара по иранской энергетической инфраструктуре последовало в том числе на фоне предупреждений со стороны арабских государств Персидского залива и осознания масштаба возможной ответной эскалации. В этом контексте переговорная повестка может выполнять классическую функцию оперативной передышки: перегруппировка сил, дооценка иранских возможностей, восполнение запасов и уточнение коалиционной архитектуры перед новым витком конфликта.
Второй мотив состоит в том, что Трамп действительно может искать способ завершить войну без признания политического поражения, то есть попытаться выйти из кризиса с минимально возможными репутационными потерями. Такая версия тоже не выглядит надуманной. На фоне продолжающихся ударов, переброски дополнительных сил США в регион и отсутствия признаков быстрого принуждения Ирана к капитуляции переговоры становятся для Белого дома инструментом фиксации хотя бы частичного результата. Для Трампа это особенно важно, поскольку затяжная война означает нарастающие издержки сразу по нескольким направлениям: рост давления на энергетические рынки, нервозность союзников в Заливе, рост сомнений в эффективности американской стратегии и усиление критики внутри самих США. В подобной ситуации Трамп может попытаться оформить деэскалацию как собственный дипломатический успех, а ответственность за просчеты военной фазы, при необходимости, переложить на непосредственных исполнителей. В американской политической практике такой механизм хорошо известен: если операция не принесла ожидаемого результата, президент стремится сохранить собственный политический капитал, выводя из-под удара себя и концентрируя критику на отдельных членах администрации. Упоминание Трампом Пита Хегсета в контексте войны лишь подчеркивает, что Белый дом уже выстраивает персонализированную рамку интерпретации происходящего. На него и свалят все неудачи и провалы и отправят в отставку.
Третий мотив может быть связан с попыткой оттянуть время ради более широкого втягивания в конфликт региональных партнеров США — прежде всего Саудовской Аравии и ОАЭ — и, соответственно, формирования более широкой антииранской коалиции. Здесь, однако, важно оговорить: на данный момент открытых подтверждений готовности Эр-Рияда и Абу-Даби вступать в войну на стороне США нет; напротив, именно государства Залива предупреждали Вашингтон о риске катастрофической ответной реакции и уязвимости собственной инфраструктуры. Тем не менее с точки зрения стратегического расчета Белого дома сама идея коалиционного расширения выглядит логичной. Чем шире круг вовлеченных игроков, тем меньше индивидуальная цена американского участия и тем проще представить конфликт не как двустороннее американо-иранское столкновение, а как коллективное усилие по «восстановлению региональной стабильности». Иными словами, переговорная пауза может использоваться не только для дипломатии в узком смысле, но и для политико-военной донастройки регионального фронта.
В совокупности все это позволяет сделать важный вывод: активизация темы переговоров со стороны Трампа сама по себе косвенно свидетельствует о том, что Вашингтон не располагает тем однозначным превосходством, которое позволило бы просто навязать Ирану свои условия без промежуточной политической фазы. Если бы американская сторона действительно находилась в позиции бесспорного победителя, потребность в столь настойчивом продвижении переговорного трека была бы значительно ниже. Следовательно, дипломатическая активность Белого дома — это не признак завершенного успеха, а, скорее, признак того, что война оказалась дороже, сложнее и политически чувствительнее, чем предполагалось изначально. Именно поэтому Тегеран, судя по всему, и выбирает стратегию затягивания: каждый дополнительный день конфликта повышает стоимость американской кампании в военном, экономическом и репутационном измерениях, а значит, усиливает переговорные позиции Ирана.
Фархад Ибрагимов