Папа сказал, что уходит — и ушёл.
Лёша ждал его после школы, потом после ужина, потом лёг спать. Утром папы всё ещё не было. Лёша решил, что папа, наверное, задержался. Папа иногда задерживался — приходил, когда Лёша уже спал, а утром пил кофе и был небритый.
Но это было уже три недели назад.
···
Стол у них был круглый, на четырёх ножках. Мест хватало на троих, даже если поставить хлебницу посередине.
Лёша накрывал каждый вечер сам, потому что мама просила помочь. Три тарелки, три вилки, три стакана. Одна тарелка — мамина, она садилась слева. Одна — его, он садился напротив. Одна — папина, она стояла с краю, около хлебницы.
Мама ела молча. Иногда говорила: «Ешь, остынет». Иногда не говорила ничего.
В первый раз, когда Лёша поставил три тарелки, мама посмотрела на папину и убрала её в шкаф. Молча. Лёша доел суп и не спросил ничего.
На следующий день он поставил снова. Три тарелки.
Мама убрала. Он поставил.
Она убрала. Он поставил.
На четвёртый день она не убирала. Просто ела, смотрела в тарелку, потом убирала со стола уже всё — и мыла посуду долго, под горячей водой, хотя обычно мыла быстро.
Телефон у неё лежал на столе экраном вниз.
Лёша не знал, зачем экраном вниз. Может, чтобы свет не мешал. Или чтобы не видеть, кто звонит. Он не спрашивал.
Он вообще старался не спрашивать лишнего — тётя Рая из первого подъезда сказала однажды: «Главное сейчас — маме не мешать, она устала». Тётя Рая говорила это ему в лифте, когда он нёс пакет с молоком. Он кивнул и вышел на своём этаже.
Он не мешал.
Папа иногда звонил — по четвергам, вечером. Лёша говорил «привет», папа спрашивал, как дела в школе. Лёша говорил — нормально. Папа говорил — молодец. Потом они молчали немного, и папа говорил «ну, до свидания», и Лёша говорил «пока».
Мама при этом уходила в комнату.
Лёша не понимал, почему она не хочет разговаривать с папой по телефону. Он спросил один раз. Мама сказала: «Нам сейчас не о чем говорить». Лёша подумал и не стал спрашивать дальше.
Потом он спросил у папы — когда тот снова позвонил в четверг.
— Пап, ты когда вернёшься?
Пауза была длинная.
— Лёш, — сказал папа, — мы с мамой поговорим и всё объясним. Хорошо?
— Хорошо, — сказал Лёша.
Но они не объясняли.
В пятницу мама легла рано. Сказала — голова болит. Попросила не шуметь. Лёша посидел в своей комнате, порисовал, потом выключил свет и лёг тоже.
Он думал про папу.
Папа, наверное, живёт теперь где-то в другом месте. Лёша не знал где. Он думал — может, у бабушки. Бабушка жила на другом конце города, Лёша там был два раза и один раз упал с велосипеда во дворе.
Потом он думал про тарелку.
Тарелка стояла в шкафу. Большая, с синей каёмкой, — папина. Мама убирала её туда каждый вечер. Лёша каждый вечер доставал. Он сам не очень понимал зачем. Просто казалось, что если убрать — станет как будто совсем.
Совсем что — он не знал.
Просто совсем.
Лёша встал в половине первого ночи.
Не потому что не спалось — просто проснулся, и всё. Послушал. В квартире было тихо. Мама спала. За окном иногда проезжала машина.
Он пошёл на кухню.
Там было темно. Он зажёг маленький свет — не большой, чтобы не будить маму, а маленький, над плитой. Жёлтый, тусклый. Холодильник гудел.
Лёша открыл холодильник и долго смотрел внутрь.
Там была гречка варёная — в кастрюльке, накрытая крышкой. Молоко. Кефир. Половина луковицы в пакете.
Он взял молоко и гречку.
Он видел, как мама варит кашу. Гречка и молоко — это он знал точно. И ещё немного соли. И масло.
Он нашёл маленькую кастрюлю. Налил молоко — примерно, сколько казалось правильным. Зажёг конфорку. Стоял и смотрел, как молоко начинает двигаться по краям.
Потом высыпал гречку.
Помешал ложкой.
Потом отошёл к окну и смотрел на улицу. Фонарь светил в лужу. Лужа отражала фонарь. Машин не было.
Он вернулся к плите и помешал снова.
Запах был молочный. Немного сладкий. Потом снизу потянуло чем-то другим — чуть горьковатым. Он убавил огонь, но, может, поздно.
Он поставил две тарелки.
Не три.
Одну — для мамы. Одну — для себя. Поставил их рядом, а не как обычно — напротив друг друга через стол. Рядом. Чтобы мама сидела близко.
Потом постоял и посмотрел на шкаф.
Третья тарелка была там, за дверцей. Он знал это точно.
Он не открыл шкаф.
В коридоре скрипнул пол.
Мама стояла в дверях кухни в халате. Волосы примяты, глаза не до конца открыты. Она смотрела на плиту. Потом на тарелки. Потом на него.
Лёша стоял у плиты с деревянной ложкой.
Каша немного пригорела снизу. Он это слышал — по запаху.
Мама смотрела на тарелки.
Обе — рядом.
Если этот рассказ отозвался — подпишитесь. Здесь выходят истории о том, что люди обычно не говорят вслух.