Эту историю мне поведал старый приятель, который работает в роддоме. Вы знаете этих акушеров: у них за плечами столько бессонных ночей, что их кофеин в крови можно использовать как авиационное топливо.
Шёл двенадцатый час его смены. День выдался таким, будто в городе объявили внеочередной демографический взрыв: роженицы прибывали плотным потоком, как болельщики на финал Лиги чемпионов. И вот, под занавес этой «вечеринки», к нему поступает дама. Роды были, мягко говоря, не из лёгких — такие, знаете, когда кажется, что ты не ребёнка принимаешь, а пытаешься уговорить капризный сейф открыться без динамита.
К трём часам ночи, когда звёзды в небе уже начали сочувственно подмигивать измученному персоналу, процесс триумфально завершился. Мой друг — помятый, в пятнах неизвестного происхождения и с тёмными кругами под глазами, которые можно было принять за боевой окрас панды — уже намылился к выходу из родзала. Мечтал он только об одном: принять горизонтальное положение и не слышать ничего громче собственного храпа.
И тут, в этой звенящей послеродовой тишине, раздаётся бодрый голос новоиспечённой мамы:
— Доктор, а когда мне за вторым-то можно приходить?
В этот момент в воздухе зависла пауза. Санитарка уронила утку, а неонатолог замер с фонендоскопом в руках.
Друг медленно, как в замедленной съёмке боевика, развернулся на пятках. Он посмотрел на наручные часы, потом на календарь на стене, закинул на плечо стетоскоп и с абсолютно непроницаемым лицом ответил:
— Так, смотрим график... Моя смена в следующий вторник. Так что, милости прошу, заглядывайте часикам к восьми утра, как раз успеем оформиться.
Лицо дамы в этот момент стало напоминать палитру экспрессиониста: от густо-розового до мертвенно-бледного с оттенком глубокого осознания. Она-то, видимо, рассчитывала на лекцию о восстановлении организма и витаминах, а получила конкретное приглашение на «второй раунд» через неделю.
Ржали все. Даже младенец, кажется, икнул от неожиданности.