Рынок в Каире напоминал живое существо: он пульсировал, потел и выкрикивал проклятия на десятках наречий. Лавка, в которую забрели Ренат и Зина, пахла не благовониями, а старой медью и высохшим илом. Хозяин, сгорбленный старик, чьи пальцы напоминали сухие ветви акации, извлек зеркало из ящика, оббитого потемневшим серебром.
— Это «Глаз Анубиса», — прохрипел он. — Обсидиан, добытый в месте, где не растет трава. Оно не отражает свет, оно его ест.
Зеркало было тяжелым, неестественно холодным. Его поверхность казалась не твердой, а вязкой, словно деготь, застывший в идеальный диск. Когда Зина впервые взглянула в него, её зрачки на мгновение расширились, поглотив радужку. Ренат не заметил этого — он торговался, гордый своей рациональностью. Он не видел, как старик поспешно прятал деньги, бормоча молитвы на языке, который вымер три тысячи лет назад.
Трансформация началась в первую же ночь в их квартире. Зина проснулась в три часа утра и села на кровати. Ренат проснулся от странного звука — будто кто-то скреб ногтями по камню. Зина сидела перед зеркалом в полной темноте.
— Зин, ты чего? — сонно спросил он.
— Оно показывает мне... изнанку, — ответила она голосом, который стал на октаву ниже. — Под нашей кожей — только черви и песок, Ренат.
Через неделю квартира изменилась. Зина заклеила все зеркала в доме черной бумагой, оставив только обсидиановый диск. Она перестала мыться, утверждая, что вода «стирает её истинное лицо». Её кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, а под глазами залегли тени, похожие на кровоподтеки.
К середине месяца Зина перестала быть той девушкой, на которой Ренат собирался жениться. Её золотистые волосы выпадали клочьями, и она со смехом сжигала их в пепельнице, втирая пепел в скальп. Она выкрасила остатки волос в антрацитовый цвет, и теперь они казались острыми, как проволока.
Родители, пришедшие навестить дочь, в ужасе отпрянули. Зина сидела на полу, её пальцы были изрезаны — она пыталась «вскрыть» поверхность обсидиана, чтобы попасть внутрь.
— С кем ты говоришь? — кричала мать, слыша из-за двери низкий, рокочущий мужской голос.
— С тем, кто был здесь до богов, — донесся ответ.
Когда приехал психолог, Зина даже не обернулась. Она просто прошептала его имя, дату смерти его матери и точный диагноз, который он скрывал от коллег. Психолог вышел из комнаты бледным и больше никогда не отвечал на звонки этой семьи.
В психиатрическом диспансере №4 Зину поместили в палату с мягкими стенами, но она умудрялась царапать их до крови, рисуя иероглифы, от которых у санитаров начиналась мигрень. Единственным условием её спокойствия было зеркало. Врачи, проводя эксперимент, оставили его ей.
Через неделю медсестры начали замечать странное: в палате Зины температура всегда была на 10 градусов ниже, чем в коридоре. Лампы постоянно перегорали. А сама Зина... она таяла. Её кости стали хрупкими, кожа обтянула череп так плотно, что казалось, она вот-вот лопнет. Она больше не моргала.
— Оно просит жертву, — шептала она санитару, который приносил еду. — Не еду. Жизнь. Оно хочет... выйти.
В ту ночь, когда главврач всё же приказал изъять зеркало, небо над городом стало багровым. Зеркало заперли в стальном сейфе. Через час охранник услышал из сейфа глухие удары, словно кто-то изнутри бил по металлу ладонями.
Зину нашли на рассвете. Она не просто использовала наволочку — она свила из неё жгут, который каким-то чудом выдержал вес её иссохшего тела. Её лицо было застывшим в гримасе невыносимого восторга. Но шокировало медиков другое: рот девушки был набит мелкой, острой обсидиановой крошкой, а её глаза... они стали абсолютно черными, без белков и зрачков, превратившись в два маленьких зеркала.
Когда полиция вскрыла сейф, зеркало было разбито. Но не на осколки. Оно превратилось в черную лужу, которая испарилась через несколько минут, оставив после себя запах серы и древнейгробницы.
Ренат вернулся в пустую квартиру. В тишине он услышал знакомый шорох. Он взглянул на полированный экран телевизора. В нем, в темной глубине комнаты, за его спиной стояла Зина. Чёрные волосы закрывали лицо, но он видел её руки — длинные, с пальцами, превратившимися в обсидиановые когти.
Она медленно поднимала руку, чтобы коснуться его плеча.