– Отдай мне Лёшку, – сказала Галина. – Или я сама приеду и заберу. Пока ты там выбираешь между нами и своей командировкой.
На кухне булькал чайник. Галина стояла у окна босиком на холодном линолеуме, прижав телефон к уху так, что побелели пальцы. За стеной работал телевизор. Кто-то смеялся в ток-шоу, громко, заливисто, как смеются люди, которым не о чем волноваться.
Рита не ответила сразу. Три секунды, пять, семь. Потом выдохнула, будто перед прыжком в воду.
– Мам, ты откуда вообще узнала?
– От Лёшки. Он позвонил мне вчера вечером. Сам, с твоего телефона. Спросил, можно ли пожить у бабушки. Потому что мама, может быть, уедет.
Горло сжалось, но Галина не дала голосу дрогнуть.
– Может быть, Рита. Ребёнку шесть лет, и он звонит бабушке, потому что мама «может быть» уедет. Ты хоть понимаешь, как это звучит?
– Подожди. Я хотела сама тебе рассказать. Я готовила разговор, я думала, как лучше...
– Когда? Когда уже в аэропорту будешь стоять? С чемоданом?
На том конце провода скрипнул стул. Потом зашуршала одежда. Рита то ли села, то ли встала, то ли начала делать то, что делала всегда, когда не знала, куда деть руки: ходить по кухне, переставлять кружки с места на место.
– Мам, ну послушай. Это не просто командировка. Это международный проект. На три месяца. Меня выбрали из четырнадцати человек, ты же понимаешь, что такое не каждый год предлагают. Мне тридцать четыре, и это первый раз, когда ко мне пришли и сказали: мы хотим именно тебя.
– Поздравляю.
– Ты издеваешься?
– Нет. Я серьёзно поздравляю. А теперь скажи мне, кто будет забирать Лёшку из садика. Кто будет сидеть с ним, когда температура тридцать девять и он не может заснуть от кашля. Кто будет читать ему на ночь, потому что без книжки он не засыпает, ты сама мне это рассказывала.
И Рита перестала ходить. Галина услышала это по звуку: шаги пропали, осталось только дыхание в трубке.
– Ты, – сказала Рита тихо. – Ты будешь. Я же тебя прошу.
– Ты меня не просишь. Ты ставишь перед фактом.
***
Галина отошла от окна и опустилась на табуретку. Колени ныли, как всегда к вечеру, и она потёрла правое, привычным круговым движением, которому научил её ортопед пять лет назад.
– Мам, ну послушай, давай по-человечески, – Рита заговорила быстрее, сбиваясь, накидывая слова друг на друга. – Я буду звонить каждый день. По видео. Прилетать на выходные раз в две недели, я уже посчитала, билеты не такие дорогие, и Лёшка будет у тебя, ему у тебя хорошо, он сам сказал, что хочет к бабушке.
– Он хочет к бабушке, потому что у бабушки пирожки и телевизор без ограничений. Это не значит, что ему не нужна мать.
– Я не говорю, что не нужна! Я говорю, что три месяца это не конец света!
– Для тебя не конец. А для него это половина его сознательной жизни. Он родился вчера, Рита.
А Рита издала короткий звук, не смех, не вздох, что-то среднее. Так она делала в школе. Злилась, но пыталась не кричать.
– Ты преувеличиваешь.
– Я тридцать лет отработала в школе. Видела сотни детей, у которых родители «ненадолго уехали». Знаешь, что дети говорят потом? «Мама обещала вернуться в субботу, но не вернулась». Они не запоминают слова, не запоминают обещания. Они запоминают, что суббота прошла, а мамы нет.
– Я не буду пропускать субботы.
– Не будешь. Сначала. А потом проект затянется, или встреча, или перелёт перенесут. И одна суббота пропадёт. Потом вторая.
Галина замолчала. Кран на кухне капал, и каждая капля звучала в тишине как метроном.
– А Лёшка будет сидеть у окна и спрашивать: «Баба Галя, а когда мама?» И что мне ему говорить?
Пауза. Рита дышала в трубку ровно, как человек, который считает до десяти.
(Галина знала этот приём. Она сама научила Риту в третьем классе: когда хочется кричать, считай до десяти. Рита с тех пор считала до четырнадцати. Не десять, не пятнадцать. Четырнадцать.)
– Мам. Ты когда-нибудь жалела, что осталась?
– О чём ты?
– О том, что ты работала тридцать лет в школе. Что никуда не уехала. Что отказалась от всего ради меня.
– Я ни от чего не отказывалась.
– Неправда.
***
Тишина. За стеной телевизор замолчал, будто соседи тоже прислушались. И стало слышно, как капает кран на Галининой кухне. Она который месяц собиралась вызвать сантехника. Всё руки не доходили.
– Мне предлагали, – сказала Галина, понизив голос. – В девяносто пятом. Курсы повышения квалификации в Петербурге. Полгода. Я отказалась.
– Почему?
– Потому что тебе было три года. А твой отец уже тогда приходил домой через раз.
А Рита не ответила. Галина провела пальцем по краю стола, по царапине, которую Лёшка оставил вилкой в прошлый выходной. Длинная, кривая, как маленькая молния.
– Я не жалуюсь. Я говорю, что выбор есть всегда. И цена есть всегда. Я выбрала тебя. Не жалею. Но цену заплатила. Молча.
– Мам, ты мне сейчас говоришь, что я должна отказаться, потому что ты отказалась?
– Я говорю, что ребёнок не ждёт три месяца. Ребёнок живёт. Каждый день как год. И через три месяца он другой человек. А ты это пропустишь, и назад не перемотаешь.
– Ты же будешь с ним.
– Буду. Но я не ты.
В трубке стало пусто. А потом дочь сказала то, что держала внутри, наверное, с самого начала разговора, как монету в кулаке:
– Я контракт уже подписала. Неделю назад.
Галина закрыла глаза. Открыла. На потолке желтело пятно от протечки, которую залили позапрошлой зимой. Похоже на карту. Какая-то страна, куда она никогда не поедет.
– Неделю назад, – повторила она.
– Да.
– И ты молчала неделю.
– Потому что я знала. Знала, что ты скажешь.
– Что я скажу?
– Что я как он.
***
Табуретка проскрежетала по полу, когда Галина встала, и звук получился такой резкий, что даже Рита на том конце наверняка вздрогнула.
– Я не говорила этого.
– Ты думала. Ты всегда это думаешь, мам. Каждый раз, когда я делаю что-то не так, как ты, ты видишь папу. Который ушёл. Который бросил. Но я не уходила и не бросала. Я хочу работать. Хочу жить. Не только для Лёшки, ещё и для себя. Хоть немного.
Голос у Риты стал низким и ровным. Без «ну послушай», без «ты же понимаешь». Голый, как провод без изоляции.
– Ты сейчас не со мной разговариваешь, – Рита сделала паузу. – Ты с ним разговариваешь. С папой. Только его тут нет уже тридцать лет. И меня с ним не надо путать.
А Галина замерла посреди кухни с телефоном в опущенной руке. На стене висел календарь с прошлогодними котятами. Март кончался, а страницу она так и не перевернула.
– Ты не как он, – сказала она наконец. Слова вышли еле слышно, будто из неё вынули что-то тяжёлое, с чем она прожила так долго, что забыла, как без этого ходить. – Он не звонил. Никогда. Ни разу после того, как ушёл. Даже на день рождения. Даже на первое сентября. Даже когда ты попала в больницу с аппендицитом в восьмом классе.
– Я знаю, мам.
– Нет, ты не знаешь всего. Ты знаешь, что он ушёл, когда тебе было четыре. А я знаю, что он ушёл в среду. Что на плите была гречка, и она пригорела, потому что я стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает шнурки. Молча. Не попрощался. А ты сидела там же, в коридоре, в колготках и одном сапоге, потому что он обещал пойти с тобой гулять.
Галина почти прошептала это. И после паузы добавила:
– И не пошёл.
И Рита молчала. Где-то в её квартире играла тихая музыка. Детская, мультяшная. Лёшка смотрел что-то в комнате. Сидел, должно быть, на диване, подложив под себя ногу. В пижаме с динозаврами.
– Мам, – сказала Рита очень тихо. – Я не он.
– Знаю. Прости. Знаю.
***
Галина прижала трубку ко лбу. Остывший пластик коснулся кожи, и она вздрогнула, как от чужого прикосновения.
А потом заговорила сама. Не дожидаясь вопроса, не собираясь с мыслями. Так говорят, когда понимают: если не сейчас, то уже никогда.
– Когда мне было двадцать три, я уехала от мамы. В область. На восемь месяцев. Учиться. Мама осталась одна. Она не жаловалась, звонила раз в неделю, говорила, что всё хорошо, что кот здоров, что соседка Тоня приносит молоко. Я верила, потому что так было проще. Потому что мне было двадцать три, и я хотела жить, а не звонить.
– Мам, не надо.
– Надо. Она умерла в апреле. Я приехала на похороны. Соседка Тоня, та самая, которая молоко, сказала, что последний месяц мама почти не выходила из квартиры. Что свет на кухне горел до трёх ночи, потому что она не могла заснуть.
Галина выдержала паузу, подошла к раковине и закрутила кран. Капать перестало. На стекле расплывалось мутное пятно от дыхания, и через него двор казался размытым, будто смотришь сквозь воду.
– Что она всё перебирала какие-то бумажки. Фотографии, открытки, мои школьные тетрадки. А я звонила раз в неделю и говорила: «Ну как ты там? Всё нормально? Ну и хорошо». И клала трубку. Торопилась. Всегда торопилась.
Рита плакала. Без звука, но Галина слышала. Мать всегда слышит: по паузам между вдохами, по тому, как тембр делается хриплым, когда горло перехватывает.
– Я не хочу, чтобы Лёшка звонил мне раз в неделю и говорил «всё нормально», – сказала Галина. – Не хочу, чтобы ты потом жалела. Как я. Это не про командировку, Рита. Это про то, что время не стоит. Оно не ждёт, пока мы работаем, строим карьеру, выбираем. Оно просто идёт. И однажды приходишь, а кухня пустая. И свет горит до трёх, но уже некому.
***
Долго ни одна из них не говорила. Из Ритиной квартиры доносилась мелодия, детская, но медленная, тихая. Лёшка, видимо, переключил на что-то вечернее. Или заснул.
– Мам, – сказала Рита. И голос был уже не низкий, не ровный, не защитный. Обычный. Ритин. Тот самый, которым она в детстве говорила: «Мам, я коленку разбила, подуй». – Я сейчас приеду.
– Зачем? Поздно. Десятый час.
– Приеду. Лёшку возьму. Чайник поставь.
А Галина посмотрела на чайник. Он давно остыл. Так и простоял все двадцать минут, пока шёл этот разговор. И всё то, что она копила, наконец вышло наружу. Не три дня, наверное. Тридцать лет.
Она нажала «завершить вызов». Положила телефон на стол. Подошла к чайнику и снова нажала кнопку.
Чайник зашумел.
За окном темнело. Фонарь во дворе мигнул и загорелся жёлтым. Галина смотрела на него, пока вода не начала булькать. На подоконнике лежала Лёшкина варежка, забытая ещё в феврале. Маленькая, синяя, с оторванной резинкой.
Она взяла её и положила в карман халата.
Буду благодарна вашим комментариям ❤️