Вера стояла у раковины, прижимая к груди четырёхмесячного Мишку, и боялась пошевелиться. Мальчик только-только заснул после двух часов укачиваний, и любое неосторожное движение могло вернуть его в состояние крика. Левая рука онемела, в спину впилась острая боль, которая тянулась от поясницы к шее и пульсировала в такт сердцебиению. Швы после родов всё ещё напоминали о себе тупой, ноющей болью, когда она долго стояла на ногах.
В раковине громоздилась гора немытой посуды. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с чайной заваркой, кастрюля, в которой утром Вера варила себе кашу, но так и не успела поесть, потому что Мишка проснулся и заплакал. Рядом с раковиной стояла наполовину пустая бутылочка со вчерашней смесью, которую она не вылила, потому что не было сил.
На плите застыла сковородка с недоеденной яичницей. Аркадий ел её утром перед работой, бросил грязную посуду в раковину и ушёл, даже не сказав «до свидания». Вера тогда кормила Мишку в спальне и слышала, как хлопнула входная дверь.
Сейчас было около семи вечера. Мишка уснул только полчаса назад, и Вера решила перейти на кухню, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, но так и застыла у раковины, боясь нарушить хрупкий сон сына. Мишка был тяжёлым для своих четырёх месяцев, плотным, крепким, и Вера чувствовала, как мышцы спины сводит от напряжения.
Она смотрела в окно. За стеклом темнело, накрапывал дождь. Внизу, во дворе, горел фонарь, и капли воды блестели в его свете. Вера думала о том, что сегодня снова не успела ничего приготовить. Она планировала сварить суп, пока Мишка спит днём, но он проснулся через двадцать минут и больше не засыпал до вечера. Потом был долгий плач, потом кормление, потом смена подгузника, потом снова плач. Она хотела позвонить Аркадию, попросить купить что-нибудь по дороге домой, но не решилась. В прошлый раз, когда она попросила его зайти в магазин, он сказал, что она совсем обленилась и может сама сходить, пока ребёнок спит.
Но ребёнок не спал.
Вера переступила с ноги на ногу, стараясь делать это плавно. Мишка заворочался, и она замерла, затаив дыхание. Мальчик всхлипнул во сне, но не проснулся. Вера выдохнула.
Спина ныла так, будто её переехал грузовик. Это ощущение было с ней уже несколько месяцев, но сегодня оно было особенно сильным. Вера знала, что нужно лечь, вытянуться, расслабиться, но она не могла лечь, потому что Мишка спал только на руках. Стоило ей переложить его в кроватку, как он просыпался через пять минут с отчаянным криком. Педиатр сказал, что это возрастное, что скоро пройдёт. Но Вера не знала, как ей дождаться этого «скоро».
Она посмотрела на часы над плитой. Стрелки показывали без пятнадцати семь. Аркадий обычно приходил в семь, иногда в половине восьмого. Сегодня, судя по всему, он придёт вовремя. Вера чувствовала, как внутри нарастает тревога. Она знала, что Аркадий скажет, когда увидит пустую раковину, грязную плиту и отсутствие ужина. Он говорил это почти каждый день.
— Что ты целый день делаешь? — обычно начинал он. — Ты дома сидишь, ребёнок маленький, ничего не надо делать, только за ним смотреть. А у нас бардак.
Вера пыталась объяснять, что Мишка не даёт ей ничего делать, что он постоянно на руках, что она сама не ела с утра, что она не спала больше трёх часов за ночь. Но Аркадий не слушал. Он говорил, что в его время женщины и с тремя детьми справлялись, и дом в порядке держали, и мужа горячим кормили.
Однажды Вера попробовала сказать про швы, которые всё ещё тянули, про послеродовую депрессию, о которой ей говорил врач. Аркадий только усмехнулся.
— Придумали эти врачи. Раньше без всякой депрессии рожали и ничего.
После этого Вера перестала жаловаться. Она молчала, когда было больно, молчала, когда хотелось спать, молчала, когда Аркадий кричал. Она убедила себя, что он прав, что она действительно ничего не успевает, что она плохая хозяйка и плохая мать, потому что не справляется с тем, с чем справляются все остальные.
Мишка пошевелился, и Вера снова замерла. Она посмотрела на его лицо: маленькое, безмятежное, с пухлыми губами и длинными ресницами. Во сне он был похож на ангела. Вера любила его так сильно, что иногда эта любовь казалась ей физической болью. Но она не понимала, почему не может быть хорошей матерью, почему не успевает готовить, убирать, стирать, почему дом всегда выглядит так, будто здесь только что прошёл ураган.
В прихожей щёлкнул замок.
Вера вздрогнула, и Мишка дёрнулся во сне, захныкал. Она начала качать его, прижимая к себе, шептать что-то успокаивающее. Мальчик успокоился, но Вера знала, что теперь он спит некрепко, и любой резкий звук может его разбудить.
В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, быстрые. Аркадий всегда ходил так, будто находился в состоянии постоянного раздражения. Вера слышала, как он бросил ключи на тумбочку, как снял куртку, как прошёл в коридор.
Он зашёл на кухню.
Вера не обернулась. Она продолжала стоять у раковины, прижимая Мишку, и смотрела прямо перед собой, на грязную плиту и немытую посуду.
Аркадий остановился в дверях. Вера чувствовала его взгляд на своей спине, на пустом столе, на горе посуды в раковине. Она знала, что сейчас начнётся.
— Почему не приготовила?!
Голос Аркадия ударил по ушам, резкий, громкий, требовательный. Вера вздрогнула, и Мишка заплакал. Тонко, надрывно, тем плачем, который Вера научилась различать среди всех остальных. Это был плач испуга.
Она закачала сына, прижала к себе, зашептала:
— Тише, тише, маленький, всё хорошо, мама здесь.
Но Мишка не успокаивался. Он плакал всё громче, и Вера чувствовала, как слёзы подступают к её собственному горлу.
— Я целый день вкалываю, а ты что делаешь?! — Аркадий шагнул в кухню. — Посмотри на эту помойку! Мне жрать нечего, ребёнок орёт сутками, а ты стоишь как истукан!
Он ударил ладонью по столу. Звук получился громким, хлёстким. Мишка вздрогнул и закричал ещё громче, захлёбываясь собственными всхлипами. Вера чувствовала, как маленькое тельце напряглось, как сын выгибается у неё на руках, не в силах справиться с испугом и болью.
— Теперь ещё и разревелся! — Аркадий дёрнул стул, сел, но тут же встал, заходил по кухне. — Я не нанимался в няньки! Мужик должен приходить домой и отдыхать, а не это вот всё видеть! Что ты за женщина такая? Что ты за мать? Ты вообще что-нибудь умеешь?
Вера хотела сказать. Хотела сказать о швах, которые всё ещё тянули, когда она долго стояла. Хотела сказать, что сегодня она меняла подгузник шесть раз, кормила Мишку восемь раз, укачивала его три часа подряд. Хотела сказать, что последний раз она спала больше трёх часов четыре месяца назад, когда родила, и что сейчас она не помнит, когда ела в последний раз горячую еду, потому что всегда перехватывает кусками на ходу.
Но она знала, что бесполезно. Аркадий не слышал. Он никогда не слышал.
Она стояла, прижимая плачущего Мишку, и смотрела на мужа. Он ходил по кухне, размахивал руками, говорил что-то ещё, но Вера уже не разбирала слов. В ушах стоял звон, перед глазами всё плыло. Она чувствовала, что ещё немного, и она упадёт. Просто рухнет на пол вместе с Мишкой, потому что у неё больше нет сил.
Аркадий подошёл к раковине, схватил грязную тарелку, швырнул её обратно. Тарелка звякнула, ударившись о кастрюлю. Мишка закричал с новой силой.
— Да что ж это такое! — Аркадий обернулся к Вере. — Ты можешь его успокоить или нет?!
Вера открыла рот, чтобы сказать что-то, но не смогла. Горло сдавило, и она поняла, что сейчас разрыдается. Она не хотела плакать при Аркадии, потому что после этого он становился только злее. Он говорил, что её слёзы — это манипуляция, что она специально делает вид, будто ей плохо, чтобы вызвать у него чувство вины.
Она закусила губу и закачала Мишку, не обращая внимания на боль в спине, в руках, в груди.
Аркадий снова заходил по кухне. Вера слышала его тяжёлые шаги, слышала, как он дышит, как что-то бормочет себе под нос. Она не смотрела на него. Она смотрела в окно, на тёмное небо и мокрый фонарь.
— Я на работе пашу, вкалываю, а тут прихожу домой — и что? Грязь, голод, ребёнок орёт. Ну зачем мне это? Зачем мне такая семья?
Вера не отвечала. Она просто стояла и качала Мишку, который постепенно начинал успокаиваться. Плач переходил в тихие всхлипы, потом в сопение. Мальчик устал, он плакал слишком долго, и сейчас его маленькое тело обессиленно прижималось к матери.
Вера чувствовала, как он обмяк у неё на руках, и тихонько вздохнула.
— Я с тобой разговариваю! — Аркадий подошёл ближе. — Ты вообще меня слышишь?
— Слышу, — сказала Вера тихо. Она не узнала свой голос — чужой, хриплый, будто она долго молчала.
— И что ты скажешь?
— Я скажу, что устала. Что я не спала четыре месяца. Что я не ела сегодня. Что Мишка не даёт мне ничего делать.
— Опять двадцать пять! — Аркадий махнул рукой. — Вечно ты ноешь. Все женщины рожают, все сидят с детьми, и ничего, справляются. А у тебя вечно проблемы. Может, ты просто не умеешь организовать своё время?
Вера не ответила. Она чувствовала, что если сейчас начнёт спорить, то просто рухнет. Мишка почти заснул, его дыхание стало ровным, и Вера боялась, что новый крик снова его разбудит.
— Молчишь? — Аркадий усмехнулся. — Ну и молчи. Только вот что я тебе скажу: если завтра у меня на столе не будет горячего ужина, я не знаю, что я сделаю. Я так больше не могу. Это не жизнь, а каторга какая-то.
Он прошёл к столу, взял стул, сел. Вера стояла у раковины, не двигаясь, боясь нарушить тишину, которая наконец установилась на кухне. Мишка спал, тяжело дыша, и Вера чувствовала его тепло через ткань своей футболки.
Аркадий смотрел на неё. Вера знала, что он ждёт ответа, но у неё не было сил говорить. Она смотрела в окно, и в голове её было пусто.
В прихожей тихо скрипнула дверь.
Сначала Вера подумала, что ей показалось. Аркадий тоже замер, повернув голову в сторону коридора. Мишка спал.
Потом послышались шаги. Спокойные, неторопливые. Чьи-то. Вера не понимала, кто это мог быть. Аркадий встал со стула, сделал шаг к выходу из кухни.
В дверях появилась высокая фигура.
Геннадий Петрович стоял в проёме, слегка ссутулившись, но всё равно казавшийся очень высоким. На нём была мокрая куртка, плечи блестели от дождя. В одной руке он держал пакет, в другой — ключи, которых у него, по идее, быть не могло.
Но Вера вдруг вспомнила. Она звонила ему вчера ночью. Мишка не спал, Аркадий был в гостях у брата и не отвечал на звонки, а она сидела на кухне с плачущим ребёнком, укачивала его и плакала сама. Она набрала отца в час ночи, потому что больше не могла. Она плакала в трубку, говорила что-то бессвязное, и отец слушал молча, не перебивая.
А потом сказал: «Я приеду».
Вера не поверила тогда. Отец жил в другом городе, ехать четыре часа, и у него была работа, дела, свои заботы. Она решила, что он сказал это, чтобы её успокоить.
Но он приехал.
— Здравствуй, Аркадий.
Голос Геннадия Петровича прозвучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что Аркадий, только что размахивавший руками и кричавший на всю кухню, вдруг замер на месте.
— А, Геннадий Петрович, — сказал он, и голос его стал другим, приторно-вежливым, заискивающим. — Добрый вечер. Вы чего без предупреждения? Мы тут быт обсуждаем, знаете, как бывает…
Он засмеялся коротким, неестественным смехом и отступил на шаг, освобождая проход.
Геннадий Петрович не ответил. Он медленно, неторопливо поставил пакет на пол, снял мокрую куртку, повесил её на спинку стула. Каждое движение было спокойным, но Вера знала это выражение лица отца. Так он выглядел, когда внутри всё кипело, но он держал себя в руках. В детстве она боялась этого выражения больше, чем криков.
Он прошёл мимо Аркадия, даже не взглянув на него, и направился к Вере.
Вера смотрела на отца и не могла поверить, что он здесь. Она не знала, как он открыл дверь, как нашёл дорогу в чужом городе, как решился сесть в машину в пять утра. Она знала только, что он здесь.
Геннадий Петрович подошёл к ней, посмотрел на Мишку, который спал, прижавшись к маминой груди. Потом посмотрел дочери в глаза. В его взгляде было столько боли, что Вера едва сдержала новый приступ слёз.
— Тяжело? — спросил он тихо.
Вера кивнула. Она не могла говорить. Горло сдавило так, что слова просто не могли пробиться наружу.
Он обнял её за плечи. Сильно, крепко, так, как обнимал в детстве, когда она падала с велосипеда или когда у неё болело горло, и она плакала, уткнувшись ему в плечо. Он ничего не говорил, просто держал её, и Вера чувствовала, как напряжение начинает понемногу отпускать. Мишка спал, прижатый между ними, и даже во сне чувствовал это тепло.
Отец стоял, обнимая её, и Вера закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности.
Потом Геннадий Петрович отпустил её, повернулся к Аркадию.
Тот стоял у стены, пытаясь изобразить на лице радушие, но под глазами у него дёргался нерв, и Вера видела, как он нервничает.
Геннадий Петрович не спешил. Он посмотрел на Аркадия долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на грязную плиту, на гору посуды в раковине, на пустой стол. Вера видела, как он всё это замечает, и ей стало стыдно, хотя она понимала, что стыдиться ей нечего.
— Что ты на неё сейчас орал? — спросил Геннадий Петрович. Голос его был ровным, без повышения, но в нём слышался металл.
Аркадий дёрнул плечом.
— Да я, Геннадий Петрович, вы не так поняли. Просто устал, работа. У нас сейчас аврал, я целый день на ногах, а тут… — Он кивнул в сторону Веры, но тут же отвёл взгляд. — Ну, сами понимаете, бывает всякое. Семья же.
Геннадий Петрович сделал шаг вперёд. Аркадий невольно отступил.
— Работа.
— Ну да, работа…
— Ты хоть раз подумал, каково ей?
Отец кивнул в сторону Веры, не сводя глаз с Аркадия.
Аркадий сглотнул.
— Ну, я понимаю, конечно…
— Ты понимаешь? — Геннадий Петрович шагнул ещё раз. Аркадий вжался в стену. — Она твоего ребёнка выносила. Родила. Круглые сутки без сна. Швы ещё не зажили, спина болит. А ты приходишь и орёшь, что тебе жрать нечего.
— Геннадий Петрович, я не со зла…
— Заткнись.
Слова прозвучали тихо, но Аркадий замолчал мгновенно, будто кто-то нажал на кнопку выключения звука. Он стоял, прижавшись к стене, и даже дышать, казалось, перестал.
— Я слышал каждое слово из прихожей, — сказал Геннадий Петрович. — Всё. И вот что тебе скажу — больше этого не будет. Понял?
Аркадий кивнул.
— Я спрашиваю: понял?
— Понял, — выдавил Аркадий. Голос у него сел, и слово получилось каким-то писклявым.
— Если я ещё раз узнаю, что ты на неё голос повысил, унизил — у нас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. А сейчас я остаюсь здесь. Надолго. Три недели взял отпуск.
Аркадий вытаращил глаза.
— То есть как надолго? Вы же…
— Я же что? — Геннадий Петрович усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я на пенсии, забыл? А ты, видимо, забыл, что женатый мужчина должен помогать жене, а не орать на неё.
Он развернулся к дочери. Лицо его изменилось сразу, как будто он переключил какой-то внутренний рычаг. Глаза стали мягкими, плечи опустились.
— Иди ложись. Мишку дай, если надо — принесу покормить.
Вера хотела сказать, что Мишка на грудном вскармливании, что он не берёт бутылочку, что она не может просто так уйти и лечь. Но сил спорить не было. Она протянула отцу спящего сына. Геннадий Петрович взял внука осторожно, одной рукой, другой придержал головку. Мишка даже не проснулся, только причмокнул во сне.
— Иди, иди, — повторил отец.
Вера пошла в спальню. Она прошла мимо Аркадия, который всё ещё стоял у стены, и не взглянула на него. В спальне она легла на кровать прямо в одежде, не раздеваясь. Голова коснулась подушки, и мир словно провалился куда-то вниз.
Она не слышала, как хлопнула входная дверь, как отец ходил по кухне, как гудел чайник, как Мишка просыпался и снова засыпал. Сознание отключилось, будто кто-то щёлкнул выключателем, и наступила полная, абсолютная темнота.
Глава 2
Голос отца прозвучал так спокойно, что Вера сначала подумала, будто ей показалось. Она замерла, боясь обернуться, потому что если это всего лишь сон, то сейчас голос исчезнет, и снова останутся только крики Аркадия и плач Мишки.
Но Мишка вдруг перестал плакать. Или ей показалось? Она прижала его крепче, чувствуя, как маленькое тельце вздрагивает от оставшихся всхлипов.
Аркадий резко обернулся. Вера наконец повернула голову.
Геннадий Петрович стоял в дверях кухни. Он был выше Аркадия почти на голову, и сейчас, в мокрой куртке, с пакетом в руке, он казался ещё больше. На плечах блестели капли дождя. Лицо было спокойным, но Вера знала это выражение. Так отец смотрел только когда внутри всё кипело, но он держал себя в руках.
Аркадий заулыбался. Улыбка вышла натянутой, неловкой.
— Геннадий Петрович, добрый вечер. Вы чего без предупреждения? Мы тут быт обсуждаем, знаете, как бывает…
Он шагнул к столу, будто хотел загородить собой беспорядок, но Геннадий Петрович уже всё видел. Он молча прошёл мимо зятя, не сказав ни слова, и направился к Вере.
Отец поставил пакет на подоконник. Потом медленно, будто боясь напугать, протянул руку и погладил Мишку по затылку. Мальчик открыл глазки, посмотрел на деда и снова закрыл, устраиваясь поудобнее на маминой груди.
Геннадий Петрович посмотрел дочери в глаза.
— Тяжело?
Она кивнула. Горло сдавило так, что нельзя было выдавить ни звука. Она боялась, что если откроет рот, то зарыдает, и тогда Мишка снова проснётся, и всё начнётся заново.
Отец обнял её за плечи. Сильно, как в детстве, когда она падала с велосипеда и прибегала домой с разбитыми коленками. Тогда он тоже ничего не говорил, просто обнимал и держал, пока боль не утихала.
Сейчас он держал её так же крепко. И Вера почувствовала, как у неё перестаёт трястись подбородок.
Только потом Геннадий Петрович повернулся к Аркадию.
Он не спешил. Сначала поправил воротник куртки, потом медленно снял её и повесил на спинку стула. Каждое движение было неторопливым, даже вялым, но от этого становилось только страшнее. Аркадий, похоже, чувствовал то же самое — он отступил на шаг, потом ещё на один, пока не упёрся спиной в стену.
Геннадий Петрович посмотрел на него. Молчание затянулось. Вера слышала, как тикают часы над плитой. Мишка сопел у груди.
— Что ты на неё сейчас орал? — спросил отец. Голос был ровным, без намёка на крик.
— Да я… — Аркадий дёрнул плечом, пытаясь изобразить беззаботность, но голос сел. Он прочистил горло. — Геннадий Петрович, вы не так поняли. Я просто устал, работа. У нас сейчас аврал, я целый день на ногах, а тут…
— Работа.
Отец шагнул вперёд. Аркадий вжался в стену.
— Ты хоть раз подумал, каково ей? — Геннадий Петрович кивнул в сторону дочери, но глаз с зятя не свёл. — Она твоего ребёнка выносила. Родила. Круглые сутки без сна. Швы ещё не зажили, спина болит. А ты приходишь и орёшь, что тебе жрать нечего.
— Геннадий Петрович, я не со зла…
— Заткнись.
Слова не стали громче, но в них было столько стали, что Аркадий мгновенно замолчал. Он даже дышать, кажется, перестал.
Отец шагнул ещё раз. Теперь между ними было меньше метра.
— Я слышал каждое слово из прихожей. Всё. И вот что тебе скажу: больше этого не будет. Понял?
Аркадий кивнул, часто и мелко.
— Я спрашиваю: понял?
— Понял, — выдавил из себя Аркадий. Голос у него был чужой, тонкий.
— Не перебивай. Если я ещё раз узнаю, что ты на неё голос повысил, унизил — у нас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. А сейчас я остаюсь здесь. Надолго. Три недели взял отпуск.
Аркадий вытаращил глаза.
— То есть как надолго? Вы же…
— Я же что? Работаю? Я на пенсии, забыл? — Геннадий Петрович усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А ты, видимо, забыл, что женатый мужчина должен помогать жене, а не орать на неё.
— Я помогаю, я деньги приношу…
— Деньги — это не помощь. Это твоя обязанность. А помощь — это когда ты ночью встаёшь к ребёнку, когда посуду моешь, когда жену не доводишь до слёз. Этого я пока не видел.
Отец развернулся к Вере. Лицо его сразу изменилось — напряжение ушло, глаза стали мягкими.
— Иди ложись. Мишку дай, если надо — принесу покормить.
Вера хотела сказать, что Мишка на грудном вскармливании, что он не берёт бутылочку, что она не может просто так уйти и лечь. Но сил спорить не было. Она протянула отцу спящего сына. Геннадий Петрович взял внука осторожно, прижал к себе, и Мишка даже не проснулся.
— Иди, иди.
Вера пошла в спальню. Проходя мимо Аркадия, она боковым зрением увидела, что он стоит всё там же, у стены, и смотрит в пол. Она не обернулась.
В спальне она легла на кровать прямо в одежде, не раздеваясь. Голова коснулась подушки, и мир словно провалился куда-то вниз. Она не слышала, как хлопнула входная дверь, как отец ходил по кухне, как гудел чайник. Сознание отключилось, будто кто-то щёлкнул выключателем.
Проснулась она от тишины.
Сначала Вера не поняла, что её разбудило. Обычно Мишка просыпался каждые два часа, иногда чаще, и она научилась спать урывками, всегда держа внутри эту натянутую струну ожидания крика.
Сейчас было тихо.
Она открыла глаза. За окном было темно, в комнате горел ночник, который отец, видимо, включил, когда укладывал Мишку. Вера повернула голову — кроватка рядом была пуста.
Сердце ёкнуло. Она резко села, голова закружилась, но она уже не обращала внимания. Вскочила, вылетела в коридор.
Из кухни доносились приглушённые звуки. Кто-то ходил, звякала посуда. Вера замерла у двери, прислушиваясь.
Мишка не плакал.
Она толкнула дверь.
На кухне горел свет. Геннадий Петрович стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Он успел переодеться в домашнюю футболку и тапки. Мишка лежал в коляске, которую отец, видимо, перекатил из прихожей на кухню. Мальчик был в сухом ползунке, чистом, и тихонько перебирал ручками, глядя на деда.
Раковина была пустой. Вера заглянула в неё — ни одной тарелки, ни одной кружки. Плита вымыта, стол протёрт. На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом и маслёнка.
— Проснулась? — Геннадий Петрович обернулся. — Садись, поешь. Суп сварил. Мишка два раза просыпался, я ему бутылочку давал. Там в холодильнике молоко, я вечером в магазин сходил, купил смесь и бутылочку.
— Пап, он не берёт бутылочку, он только грудь…
— Взял. Ты четыре часа спала. — Отец снял кастрюлю с плиты, поставил на стол. — Сначала капризничал, но я потерпел. Попили.
Вера села на стул. Колени вдруг стали ватными. Она посмотрела на чистую раковину, на спокойного Мишку, на отца, который наливал суп в тарелку. Слёзы подступили мгновенно, она не успела их сдержать.
Она заплакала беззвучно, закрыв лицо ладонями. Плечи тряслись.
Геннадий Петрович не стал её утешать. Он поставил тарелку перед ней, положил ложку. Потом сел напротив и взял Мишку на руки, чтобы тот не скучал один в коляске.
— Ничего, — сказал он тихо. — Теперь всё будет по-другому.
Вера вытерла лицо, взяла ложку. Суп был горячим, наваристым, с домашней лапшой. Она вдруг поняла, что не ела нормальной еды уже дня три — перехватывала кусками на бегу, пока Мишка спал.
— А где… — начала она и осеклась.
— Аркадий? — Геннадий Петрович покачал Мишку. — Ушёл к брату. Сказал, переночует там.
Вера кивнула и принялась есть. Она не знала, что будет завтра или через неделю. Но сейчас, в эту минуту, в ней впервые за четыре месяца появилось что-то, похожее на спокойствие.
Глава 3
Та ночь стала переломной. Вера проснулась утром оттого, что кто-то тихонько возился на кухне, и сначала испугалась, не зная, который час и где Мишка. Но потом вспомнила всё: отца, суп, бутылочку, чисто вымытую раковину. Она полежала ещё немного, прислушиваясь к звукам, и впервые за четыре месяца не чувствовала того ледяного кома в груди, который появлялся каждое утро при мысли о предстоящем дне.
Мишка спал в кроватке. Вера подошла, посмотрела на него. Сын лежал на спине, раскинув ручки, и губы его были сложены бантиком. Она поправила одеяльце и вышла в коридор.
На кухне Геннадий Петрович разговаривал с кем-то по телефону. Голос у него был негромкий, но Вера услышала:
— Да, я здесь. На три недели. Нет, сама не справится, надо помочь… Знаю, что ты волнуешься, мать. Всё нормально, не переживай. Внук в порядке, дочка тоже. Приедешь, как я скажу.
Он положил трубку и обернулся к Вере.
— Мать звонила. Волнуется.
— Я ей сама позвоню сегодня.
— Позвони. Она переживает. Я ей сказал, что всё хорошо, но она верит только тебе.
Геннадий Петрович поставил на стол тарелку с кашей, рядом положил ложку.
— Ешь. Мишка сейчас проснётся, я с ним побуду.
Вера села. Каша была манной, с маслом, такой, как в детстве. Она попробовала и улыбнулась. Отец умел готовить только три блюда: манную кашу, суп с лапшой и яичницу. Но сейчас эта каша казалась самым вкусным, что она ела в жизни.
— Пап, а ты когда спал?
— Выспался. Мишка ночью два раза просыпался, я ему бутылочку давал. В четыре утра последний раз, потом до семи спал. Ты тоже спала, я заходил, смотрел — не слышала.
Вера не помнила, чтобы отец заходил. Она спала мёртвым сном.
Мишка проснулся, когда она доедала кашу. Геннадий Петрович подошёл к кроватке, взял внука на руки, перепеленал. Делал он это неуклюже, пальцы слушались плохо, но Мишка не плакал — только кряхтел и разглядывал деда.
— Бутылочку греть?
— Я сама покормлю, — сказала Вера. — Пап, ты иди отдохни.
— Успею. Иди в комнату, корми спокойно.
Вера взяла Мишку, ушла в спальню. Кормила и думала о том, что будет дальше. Аркадий ушёл к брату вчера вечером, но он вернётся. Наверное, сегодня. Она не знала, как себя вести, что говорить. В голове было пусто.
Аркадий вернулся ближе к обеду. Вера услышала, как щёлкнул замок, потом шаги в прихожей. Она сидела на кухне, поила Мишку водичкой из ложечки, и сердце её забилось быстрее, но уже не от страха, а от напряжения.
Аркадий зашёл на кухню. Он был трезвый, одетый в ту же рубашку, что вчера, но лицо у него было помятое, глаза красные.
— Здравствуй, — сказал он тихо.
— Здравствуй.
— Геннадий Петрович… он где?
— В магазин ушёл.
Аркадий сел на стул, помолчал. Потом посмотрел на Мишку, который отвернулся от ложечки и уткнулся в мамину грудь.
— Вчера я… погорячился.
— Погорячился, — повторила Вера. Она смотрела на мужа и чувствовала странное спокойствие. Не было ни злости, ни обиды, только усталость.
— Ты прости меня. Я правда устал на работе, сорвался.
— Ты не на работе сорвался. Ты пришёл домой и сорвался на мне.
— Ну а на ком ещё? Я же не могу на начальника сорваться.
Вера не ответила. Она взяла Мишку на руки и стала качать, хотя он и не плакал.
Аркадий посидел ещё немного, потом встал.
— Ладно. Я пойду, посплю немного.
Он ушёл в спальню. Вера слышала, как он прошёл, как скрипнула кровать. И всё.
Геннадий Петрович вернулся с двумя тяжёлыми пакетами. В одном была крупа, молоко, хлеб, в другом — детское пюре и подгузники.
— Аркадий пришёл? — спросил он, снимая куртку.
— Да. Спит.
Отец кивнул, ничего не сказал. Достал продукты, начал раскладывать по полкам.
Так начались эти три недели.
Аркадий приходил с работы поздно, часов в восемь-девять. Он ел то, что приготовил Геннадий Петрович, молча, быстро, не поднимая глаз. Потом уходил в комнату, включал телевизор или сидел в телефоне. К Мишке он не подходил.
Геннадий Петрович вставал к внуку по ночам. Вера просыпалась иногда от тихих звуков: отец ходил по коридору, напевал что-то себе под нос, грел бутылочку. Мишка, привыкший к груди, сначала капризничал, но потом взял смесь. Геннадий Петрович делал всё неторопливо, терпеливо, будто занимался этим всю жизнь.
Днём он готовил, ходил в магазин, вытирал пыль, мыл полы. Вера сначала пыталась возражать, говорила, что он не обязан, что она сама справится. Отец только отмахивался.
— Я не гость. Я здесь, чтобы помогать. Твоё дело — ребёнок и отдых.
Вера впервые за четыре месяца могла просто дышать. Она спала ночью по пять-шесть часов, иногда больше. Она ела горячую еду три раза в день. Она могла принять душ, не слушая, плачет Мишка или нет. Она сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно, и это было странное, забытое ощущение покоя.
Аркадий в эти дни был как тень. Он не кричал, не хамил, но и не помогал. Он приходил, ел, уходил. С Геннадием Петровичем он почти не разговаривал, только коротко отвечал на вопросы. С Верой тоже.
Через неделю он не выдержал.
Вера сидела на кухне, кормила Мишку. Геннадий Петрович ушёл в аптеку за новыми подгузниками. Аркадий пришёл раньше обычного, часов в шесть, и Вера сразу поняла, что он выпил. Не сильно, но шаги были чуть нетвёрдые, и глаза блестели.
Он встал в дверях, посмотрел на Веру, на Мишку.
— Слушай, сколько это будет продолжаться?
— Что?
— Твой отец тут командует. Я в собственной квартире как чужой. Ненормально это.
Вера посмотрела на мужа. Раньше она испугалась бы. Раньше она попыталась бы сгладить, успокоить, объяснить. Сейчас она просто смотрела.
— Знаешь, что ненормально? — сказала она тихо. — Когда ты орёшь на меня, пока я с младенцем на руках. Ненормально, что ты ни разу не встал ночью к сыну за четыре месяца. Ненормально, что мою работу ты считаешь ничем.
Аркадий растерянно моргнул. Он не ожидал такого ответа. Обычно Вера молчала или оправдывалась.
— Я просто устаю на работе, — сказал он, и в голосе уже не было той развязности, что минуту назад.
— Все устают. Я тоже устаю. Но я не кричу на тебя, не ору, что ты ничего не делаешь.
Аркадий открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Из коридора послышались шаги, и на кухню вошёл Геннадий Петрович. В руках у него был пакет из аптеки и Мишка в полотенце — он, видимо, зашёл в спальню, взял внука, переодел и теперь нёс его к Вере.
— Слышал? — спросил Геннадий Петрович, глядя на Аркадия.
— Я не при вас, — пробормотал Аркадий.
— При мне или без меня — не важно. Думай. Если способен.
Он подошёл к Вере, отдал ей Мишку, который радостно засучил ножками, и встал у плиты, спиной к Аркадию.
Аркадий постоял ещё минуту, потом развернулся и вышел. Хлопнула дверь спальни.
Вера прижала Мишку к себе. Геннадий Петрович не обернулся, только сказал негромко:
— Молодец.
Прошло ещё несколько дней. Аркадий снова стал приходить поздно, есть молча, уходить в комнату. С Верой он почти не разговаривал, но и не кричал. Вера заметила, что он часто говорит по телефону, уединяясь в спальне, но не придала этому значения.
До отъезда отца оставалось четыре дня. Геннадий Петрович собирался уезжать в субботу утром. Вера старалась не думать об этом, но внутри нарастала тревога. Она не знала, что будет, когда отец уедет. Вернётся ли Аркадий к прежнему поведению или всё наладилось.
Однажды вечером, когда Геннадий Петрович купал Мишку в ванной, Вера пошла на кухню поставить чайник. Проходя мимо спальни, она услышала голос Аркадия. Дверь была приоткрыта, и он говорил по телефону, сидя на кровати. Вера не хотела подслушивать, но звук был такой, что она невольно остановилась.
Аркадий говорил громко, и на том конце провода, судя по всему, был включён громкий динамик.
— Да брось, Аркаша, она никуда не денется. Куда ей с ребёнком? Это всё понты её бати. Потерпи недельку, всё вернётся. Бабы такие — дай слабину, на шею сядут.
Голос принадлежал брату Аркадия, Андрею. Вера узнала его сразу.
Аркадий усмехнулся.
— Ну да. Просто достало на цыпочках ходить в своей квартире.
— Вот именно! Ты мужик или кто? Деньги приносишь — значит, главный. А тесть пусть своим хозяйством командует. Приедет к себе в свою деревню, и всё станет на свои места. Ты главное не сдавай позиции.
— Да я и не сдаю. Просто сейчас лучше не лезть. Пережду.
— Вот и правильно. Пережди. Бабы — они такие: пока папа рядышком, они сильные. А как уедет — сразу поймёт, что с тобой ей выгоднее.
Вера стояла в коридоре. Руки её задрожали, но не от страха — от злости. Она толкнула дверь.
Аркадий вздрогнул, увидев её, и быстро сбросил звонок.
— Ты чего подслушиваешь?
— Я не подслушиваю. Ты так орёшь, что на улице слышно.
Она вошла в спальню. Голос её был спокойным, но внутри всё кипело.
— Всё поняла, Аркадий. Ты не изменился. Ты просто ждёшь, когда папа уедет.
— Ничего я не жду. Просто разговаривал с братом.
— Да, я слышала, как ты разговаривал. «Пережду», «на цыпочках хожу». А братец твой — про «слабину», про то, что бабы сядут на шею.
Аркадий встал с кровати.
— Вера, это просто мужской разговор. Не надо придираться к словам.
— Это не слова. Это твоё отношение ко мне. И оно не изменилось. Ты просто ждёшь, когда папа уедет, чтобы снова начать орать.
— Не начинай! — голос Аркадия повысился. — Я стараюсь, терплю вашего с отцом…
— А я не хочу, чтобы ты терпел. Я хочу, чтобы ты уважал меня. Но ты не умеешь.
Она повернулась и вышла из спальни. В коридоре столкнулась с Геннадием Петровичем, который нёс Мишку из ванной. Отец посмотрел на неё, потом в сторону спальни.
— Что случилось?
— Всё нормально, пап. Я всё поняла.
Она взяла Мишку, пошла на кухню, села на стул. Геннадий Петрович зашёл следом, закрыл дверь в коридор.
— Что ты поняла?
— Что он не изменится. Он просто ждёт, когда ты уедешь. И тогда всё вернётся.
Отец сел напротив, помолчал.
— И что ты хочешь делать?
— Я поеду с тобой. Завтра соберу вещи. К вам.
Геннадий Петрович посмотрел на неё внимательно, долго.
— Ты уверена?
— Да. Я не хочу жить с человеком, который меня не уважает. Лучше одной.
Отец кивнул. Встал, подошёл к ней, обнял за плечи.
— Тогда собирайся. Завтра утром выедем.
Вера прижалась к нему, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Мишка, прижатый между ними, завозился и тихонько захныкал.
— Всё будет хорошо, — сказал Геннадий Петрович. — Ты у меня сильная.
Ночью Вера не спала. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела, как за окном темнеет небо. Слышала, как в спальне ходит Аркадий, как он несколько раз подходил к двери, но не вышел. Под утро она уснула на диване, укрывшись пледом.
Проснулась оттого, что кто-то тронул её за плечо. Открыла глаза — над ней стоял отец.
— Вставай. Машина у подъезда. Собирайся.
Вера села. За окном было серое утро. Часы показывали половину седьмого.
— Мишка?
— Уже в машине, в автокресле. Я всё сделал. Иди одевайся.
Вера встала, прошла в спальню. Аркадий лежал на кровати, не спал, смотрел в потолок. Увидев её, сел.
— Ты чего?
— Я уезжаю.
— Куда?
— К родителям. Насовсем.
Аркадий вскочил.
— Ты не имеешь права забирать ребёнка!
— Имею. Если хочешь видеться с сыном — приезжай. Но я не буду жить с человеком, который меня не уважает.
— Из-за чего весь сыр-бор?! Я же стараюсь! Я терпел твоего отца, я молчал…
— Ты не терпел. Ты ждал. А мне нужен муж, а не испуганный мальчишка, который слушает советы брата про «слабину». Всё. Я устала объяснять.
Она взяла сумку, которую собрала с вечера, и вышла из спальни. Аркадий вышел за ней, попытался схватить за руку, но Геннадий Петрович уже стоял в коридоре.
— Не трогай её, — сказал отец спокойно.
Аркадий отдёрнул руку. Геннадий Петрович взял сумку у дочери, открыл дверь.
Вера вышла в подъезд, не оборачиваясь. Спустилась по лестнице, вышла во двор. Машина стояла у подъезда, в салоне было тепло, Мишка спал в автокресле на заднем сиденье.
Отец загрузил сумку в багажник, сел за руль. Завёл двигатель.
Вера посмотрела на окна своей квартиры. На третьем этаже горел свет. В окне стоял Аркадий, смотрел вниз. Она не могла разобрать выражение его лица, да и не хотела.
— Поехали, пап.
Геннадий Петрович кивнул и выехал со двора.
Глава 4
Дорога заняла почти четыре часа. Вера сидела на заднем сиденье рядом с Мишкой, смотрела за окно на серое утреннее небо и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Мишка проснулся через час, она покормила его, и он снова заснул под ровный гул мотора.
Геннадий Петрович вёл машину молча, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Он не включал радио, не задавал лишних вопросов. Только один раз, когда они выехали на трассу, спросил:
— Ты как?
— Нормально, пап. Езжай.
Он кивнул и больше не заговаривал.
В родном городе Вера не была почти полгода. Здесь всё казалось меньше, чем в памяти: дома ниже, улицы уже, деревья во дворе не такими высокими, как помнилось. Но когда машина свернула во двор её детства, у неё защипало в горле.
Мать ждала у подъезда. Нина Павловна стояла на крыльце, закутанная в пуховый платок, и смотрела на въезжающую машину. Вера увидела её ещё издали и сразу поняла, что мать не спала всю ночь.
Геннадий Петрович заглушил двигатель. Вера открыла дверь, вышла на холодный воздух. Ноги затекли, спина болела, но она пошла к матери быстро, почти побежала.
Нина Павловна шагнула навстречу, обняла её, прижала к себе. От матери пахло пирогами и старым шкафом, как в детстве.
— Дочка, — сказала Нина Павловна тихо. — Дочка моя.
Вера не плакала. Слёз не было, только тяжесть в груди, которую не сбросить.
— Всё хорошо, мам. Всё хорошо.
— Хорошо ли? Ты вон какая бледная, под глазами круги, а ребёнок маленький. И как вы ехали столько времени?
— Мишка спал почти всю дорогу. Мы нормально.
Из машины вышел Геннадий Петрович, достал из багажника сумку и автокресло с внуком. Мишка проснулся от холода, сморщился, но не заплакал, только завертел головой, разглядывая новое место.
Нина Павловна тут же подхватила внука на руки, прижала к себе.
— Ой, сокровище моё. Ой, маленький. Глазки-то какие, точь-в-точь Верины.
— Проходите в дом, — сказал Геннадий Петрович. — На улице холодно.
Они поднялись на второй этаж. В квартире было тепло, пахло выпечкой. На столе уже стояли тарелки, чайник, нарезанный хлеб, домашнее варенье. Нина Павловна готовилась к их приезду, как к празднику, хотя повод был совсем не праздничный.
Вера села на кухне, взяла Мишку на руки. Он проголодался и начал капризничать. Она покормила его, чувствуя на себе материнский взгляд. Нина Павловна не задавала вопросов, только смотрела, и от этого становилось легче и тяжелее одновременно.
Потом Мишка заснул, и Вера положила его в кроватку, которую Геннадий Петрович принёс из дальней комнаты — ту самую, в которой когда-то спала сама Вера. Кроватка была старая, деревянная, но крепкая. Геннадий Петрович постелил новое бельё, и Мишка, оказавшись в ней, уютно свернулся калачиком.
Вера вышла на кухню. Нина Павловна сидела за столом, Геннадий Петрович пил чай.
— Рассказывай, — сказала мать. — Всё рассказывай.
Вера села напротив, положила руки на стол. Рассказывала коротко, без подробностей, но мать всё равно слушала и качала головой. Когда Вера дошла до того, как Аркадий кричал на неё с Мишкой на руках, Нина Павловна побледнела и сжала кружку так, что побелели костяшки.
— И часто он так? — спросила она.
— Часто. Почти каждый день.
— А ты молчала.
— Я думала, что сама виновата. Что не справляюсь.
Геннадий Петрович отставил чашку.
— Ты не виновата. Никто не виноват, кроме того, кто орёт на женщину с младенцем.
— И ты три недели там был? — спросила Нина Павловна у мужа.
— Был. Думал, может, одумается. Не одумался.
— И что теперь?
Вера подняла глаза.
— Теперь я здесь. И пока не знаю, что будет дальше. Но обратно я не поеду.
Нина Павловна хотела что-то сказать, но Геннадий Петрович положил руку ей на плечо.
— Пусть отдохнёт. Потом поговорим.
Вера встала, пошла в свою старую комнату. Здесь ничего не изменилось: те же обои в цветочек, тот же письменный стол, полка с книгами. На стене висела её школьная фотография. Она легла на диван, накрылась пледом и провалилась в сон без сновидений.
Первые дни дома были похожи на выздоровление. Вера спала много, ела то, что готовила мать, гуляла с Мишкой во дворе. Нина Павловна вставала к внуку по ночам, хотя Вера просила её не делать этого. Геннадий Петрович ходил в магазин, возился с Мишкой днём, давая дочери отдохнуть.
Вера чувствовала, как напряжение уходит из тела. Перестала вздрагивать от каждого резкого звука. Перестала прислушиваться к шагам в коридоре, боясь услышать недовольный голос. Она просто жила, и это было странное, забытое ощущение.
Аркадий позвонил на третий день.
Вера сидела на кухне, пила чай. Телефон зажужжал на столе. Она посмотрела на экран: «Аркадий». Взяла трубку, вышла в коридор.
— Слушаю.
— Вера, ты где? — голос был напряжённый, срывающийся.
— Я же сказала. У родителей.
— Ты не имела права просто так уехать. Мы должны поговорить.
— Мы говорили.
— Это не разговор. Ты взяла ребёнка и уехала, даже не обсудив.
Вера оперлась о стену.
— Аркадий, я пыталась обсуждать четыре месяца. Ты меня не слышал. Ты услышал только тогда, когда папа приехал. Но даже это не помогло.
— Я меняюсь, Вера. Дай мне время.
— Ты не меняешься. Ты ждёшь.
— Что значит «жду»? Я работаю, я прихожу домой, а ты уезжаешь.
— Ты пришёл ко мне пьяный и сказал, что папа в твоей квартире командует. А брату твоему я слышала, что ты «переждёшь».
Аркадий замолчал. В трубке было слышно его дыхание.
— Вера, это брат. Он дурак.
— Ты с ним соглашался.
— Мало ли что я сказал. Ты придираешься к словам.
— Я не придираюсь. Я приняла решение.
— Значит, ты бросаешь меня? Из-за одного скандала?
Вера вздохнула.
— Аркадий, это был не один скандал. Это были месяцы. Я устала объяснять. Если хочешь видеть Мишку — приезжай. Но жить вместе мы больше не будем.
Она положила трубку.
Руки дрожали, но в груди было пусто и спокойно.
Аркадий звонил каждый день. Иногда по нескольку раз. Вера отвечала не всегда. Когда отвечала, он начинал с требований вернуться, потом переходил на просьбы, потом на угрозы подать на развод и забрать ребёнка. Вера слушала и понимала, что он не изменился. Он просто боится потерять контроль.
Геннадий Петрович, видя, как дочь после разговоров сидит бледная, сказал однажды:
— Не бери трубку, если не хочешь.
— Он отец Мишки. Я не могу не давать ему говорить с сыном.
— С сыном он говорит или с тобой?
Вера промолчала.
Через две недели она записала Мишку в местную поликлинику, перевела все документы. Сделала это быстро, без лишних разговоров. Когда Аркадий в очередной раз позвонил и спросил, почему она переоформила полис без его согласия, ответила спокойно:
— Потому что я живу здесь. И ребёнок живёт здесь.
— А если я против?
— Приезжай и доказывай.
Она знала, что он не приедет. Он боялся её отца, боялся разговора, боялся, что придётся смотреть в глаза.
Через месяц после отъезда Аркадий всё-таки приехал. Вера узнала об этом от матери, которая увидела его машину во дворе.
— Вера, он приехал.
Вера кормила Мишку. Сердце ёкнуло, но она не испугалась. Она ждала этого.
— Пусть заходит.
Аркадий поднялся на второй этаж. Он был в джинсах и куртке, с большой коробкой в руках. За три недели, что отец жил у них, и ещё месяц после отъезда он, казалось, похудел и побледнел. Под глазами залегли тени.
Нина Павловна молча вышла в свою комнату, оставив их на кухне. Геннадий Петрович сидел в гостиной, но дверь оставил открытой.
Аркадий поставил коробку на пол.
— Привет.
— Здравствуй.
— Я привёз твои вещи. Кое-что из одежды, документы.
— Спасибо.
Повисла тишина. Мишка, наевшись, уснул у Веры на руках. Она переложила его в коляску, стоявшую рядом.
— Можно я посмотрю на него? — спросил Аркадий.
Вера кивнула.
Аркадий подошёл к коляске, наклонился. Мишка спал, поджав ножки, и во сне чмокал губами. Аркадий смотрел на него долго, не отрываясь. Потом протянул руку, хотел погладить по головке, но не решился.
— Он вырос, — сказал тихо.
— Да.
— Похож на тебя.
— Говорят, на тебя.
Аркадий выпрямился, повернулся к Вере.
— Вера, может, хватит? Я приехал, я хочу поговорить. Зачем ты всё это делаешь?
— Что делаю?
— Живёшь здесь, ребёнка перевела, вещи забрала. Мы можем всё решить.
— Я уже всё решила.
— Но почему? Я же не пью, не гуляю, работаю, деньги приношу.
Вера посмотрела на мужа. Он стоял перед ней, растерянный, непонимающий, и ей вдруг стало не зло, а горько.
— Аркадий, я тебе уже сто раз объясняла. Дело не в деньгах. Дело в том, что ты меня не уважаешь.
— Уважаю!
— Как ты меня уважаешь, если кричал, что я ничего не делаю, пока я с младенцем на руках? Как ты меня уважаешь, если ни разу не встал к сыну за четыре месяца? Как ты меня уважаешь, если говоришь брату, что «переждёшь», пока папа уедет?
Аркадий открыл рот, закрыл.
— Я был неправ. Я сказал глупость.
— Ты не сказал глупость. Ты так думаешь. И ты так думаешь до сих пор.
— Неправда.
— Тогда скажи, что изменилось? Ты приехал сюда через месяц. Что ты понял?
— Я понял, что скучаю. И по тебе, и по сыну.
— Это не ответ.
Аркадий замолчал. Он смотрел на Веру, и в глазах его было что-то, похожее на отчаяние.
— Вера, я не знаю, что ты хочешь услышать.
— Я хочу, чтобы ты понял, что я не твоя прислуга. Я не обязана терпеть твои крики, потому что ты устал на работе. Я не обязана молчать, когда ты меня унижаешь. И я не вернусь к тебе только потому, что тебе неудобно жить одному.
— Я не один, у меня Мишка…
— Мишка будет видеться с тобой, если ты захочешь. Но жить я с тобой не буду.
Она говорила спокойно, и это спокойствие пугало Аркадия больше, чем крик.
Он постоял ещё минуту, потом взял со стула куртку.
— Ты ещё одумаешься.
— Не одумаюсь.
Аркадий вышел в коридор. Вера слышала, как он надел обувь, как открылась входная дверь. Геннадий Петрович вышел из гостиной, посмотрел на дочь.
— Всё?
— Всё.
Он кивнул и вернулся на своё место.
Вера подошла к окну. Аркадий вышел из подъезда, сел в машину. Он сидел за рулём несколько минут, не заводя двигатель. Потом машина тронулась и скрылась за поворотом.
Вера отошла от окна, подошла к коляске. Мишка спал, и лицо его было безмятежным.
Она села рядом, положила руку на край коляски и почувствовала, как к горлу подступает ком. Но это были не слёзы отчаяния. Это было что-то другое. Освобождение.
Глава 5
Месяцы после отъезда тянулись медленно, но Вера не считала дни. Она научилась жить без оглядки на чужое настроение, без страха перед вечером, когда муж должен вернуться с работы. Теперь вечера были тихими: Мишка засыпал, на кухне мать заваривала чай, отец читал газету или возился с внуком.
Вера устроилась на удалённую работу. Нашла вакансию в интернете: обрабатывала заявки, отвечала на письма. Зарплата была небольшой, но своих денег хватало на подгузники и детское питание. Нина Павловна смотрела на неё с гордостью и тревогой.
— Ты не надрывайся, дочка. Мы поможем.
— Я знаю, мам. Но я хочу сама.
Геннадий Петрович молча перевёл ей на карту деньги, когда узнал, что Вера копила на новую коляску. Она заметила перевод только через два дня, позвонила отцу.
— Папа, зачем? Я же просила не надо.
— Купи коляску, какая нравится. И не спорь.
Она не стала спорить. Купила лёгкую прогулочную коляску, и на первой же прогулке Геннадий Петрович гордо катал Мишку по аллеям, показывая внуку ворон и голубей.
Аркадий звонил реже. После того апрельского приезда он пытался ещё несколько раз. Сначала уговаривал, потом требовал, потом перешёл к угрозам — сказал, что подаст на развод и будет оспаривать место жительства ребёнка.
Вера тогда испугалась впервые за долгое время. Она пришла к отцу, протянула телефон с сообщением.
— Папа, он говорит, что заберёт Мишку.
Геннадий Петрович прочитал, вернул телефон.
— Не заберёт. У него нет ни жилья, где можно с ребёнком, ни времени, ни желания. Это пустые слова.
— А если он подаст в суд?
— Пусть подаёт. У тебя есть я, есть мать, есть дом. У нас всё записано на меня и на мать, квадратных метров хватит. А у него однушка и вечные командировки. Судья не дурак.
Вера слушала и понимала, что отец прав. Но страх оставался.
Через неделю Аркадий прислал официальное письмо с предложением о расторжении брака. Вера наняла юриста по совету подруги. Юрист посмотрел документы, сказал, что всё будет в её пользу, если она не согласится на мировую.
— Он будет давить на то, что вы увезли ребёнка без его согласия, — сказал юрист, молодой, но серьёзный мужчина в очках.
— Я увезла, потому что он меня унижал, я боялась за себя и за ребёнка.
— Это нужно будет доказать. У вас есть свидетели?
— Мой отец. Он слышал угрозы, видел состояние, в котором я находилась.
— Этого может быть достаточно.
Суд назначили через два месяца. Вера готовилась, собирала документы, чеки, скриншоты переписок. Нина Павловна плакала по ночам, но при Вере держалась. Геннадий Петрович ходил мрачный, но не вмешивался, только спросил однажды:
— Адвокат хороший?
— Говорят, да.
— Если нужно будет — скажи, я оплачу.
— Спасибо, пап. Но я справлюсь.
За неделю до суда Аркадий снова приехал. Вера увидела его из окна: он стоял во дворе, курил, смотрел на её окна. Она не вышла. Он позвонил в дверь. Открыла Нина Павловна.
— Здравствуйте, Нина Павловна. Вера дома?
— Дома. Но она не хочет разговаривать.
— Пожалуйста, мне нужно с ней поговорить.
Вера вышла в коридор. Аркадий стоял на пороге, в той же куртке, что и в прошлый раз, только лицо ещё более осунувшееся.
— Зачем ты приехал? — спросила Вера.
— Хочу поговорить до суда. Может, мы всё решим мирно.
— Что значит мирно?
— Ты забираешь иск о месте жительства, я даю алименты, мы разводимся тихо. Без суда.
Вера посмотрела на него. Ей вдруг стало ясно, что он боится. Не потерять её, не потерять сына — боится суда, огласки, того, что всё станет публичным.
— Нет, — сказала она. — Пусть решает суд.
— Вера, зачем тебе это? Ребёнку будет травма, если всё через суд.
— Ребёнку будет травма, если я вернусь к тебе. Или если ты будешь его использовать как рычаг.
— Я не использую.
— Ты уже используешь. Ты сказал, что заберёшь его, чтобы меня наказать.
Аркадий хотел что-то возразить, но Геннадий Петрович вышел из комнаты, встал за спиной Веры.
— Аркадий, уходи. Не надо доводить до греха.
Аркадий посмотрел на тестя, потом на Веру.
— Ладно. Посмотрим, что скажет суд.
Он развернулся и ушёл.
В суд Вера пришла с отцом. Мишку оставила с матерью. Аркадий сидел в зале один, без адвоката. Судья, женщина лет пятидесяти, изучила документы, выслушала стороны.
Вера говорила спокойно, без надрыва. Рассказала про крики, про угрозы, про то, что уехала, потому что боялась за себя и за ребёнка. Показала скриншоты сообщений, где Аркадий писал: «Ты пожалеешь, я заберу сына».
Аркадий пытался оправдываться, говорил, что она всё выдумывает, что он нормальный отец, что она увезла ребёнка без его согласия.
Судья спросила:
— А вы, Аркадий, вставали ночью к ребёнку, когда он жил с вами?
— Я работал.
— Я спросила не про работу. Вставали?
— Нет. Но я работал.
— А вы, Вера, работали?
— Я находилась в отпуске по уходу за ребёнком. Это тоже работа, но её не оплачивают.
Судья кивнула, сделала пометку.
Геннадий Петрович выступил свидетелем. Рассказал, что слышал крики, что дочь была истощена, что ребёнок постоянно плакал, что он сам, отец, три недели помогал, потому что зять не помогал вообще.
— Я видел, как он разговаривает с моей дочерью. Это было унижение. Я не мог оставить её там.
Аркадий сидел, сжавшись. Его адвоката не было, и он отвечал путано, сбивчиво.
Судья вынесла решение через неделю. Мишка оставался с Верой, место жительства определялось с ней. Алименты — в твёрдой денежной сумме, потому что у Аркадия был непостоянный заработок. Встречи с отцом — по соглашению сторон, но без ночёвок до достижения ребёнком трёх лет.
Вера прочитала решение, сидя на кухне. Руки дрожали. Нина Павловна сидела рядом, молчала. Геннадий Петрович взял решение, прочитал, положил на стол.
— Всё правильно.
Вера кивнула. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Это были слёзы облегчения.
Аркадий не стал обжаловать. Он позвонил через несколько дней, спросил, когда можно приехать к Мишке.
— Приезжай в субботу. Предупреди за день.
— Хорошо.
Он приезжал раз в две недели. Сидел на кухне, пока Вера приносила Мишку. Сын уже сидел, начинал ползать, узнавал деда и бабушку, но отца сторонился. Аркадий пытался взять его на руки, но Мишка отворачивался, тянулся к Вере или к Геннадию Петровичу.
— Он привыкнет, — говорил Аркадий.
— Привыкнет, — отвечала Вера.
Она не мешала им общаться, не устраивала сцен, не запрещала. Но и не помогала. Она просто сидела рядом, смотрела, как чужой уже почти человек неуклюже держит её сына, и чувствовала только спокойствие.
Прошёл год. Мишка научился ходить, лепетал первые слова, беANAл к деду, когда тот возвращался с прогулки, и требовал, чтобы бабушка читала ему книжки. Вера работала, потихоньку откладывала деньги, строила планы. Иногда она думала о том, как было бы, если бы она осталась. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу: правильно сделала, что уехала.
Однажды вечером, когда Мишка уже спал, она вышла на балкон. Геннадий Петрович курил там, пуская дым в темноту.
— Не спится? — спросил он.
— Да так. Думаю.
— О чём?
— О том, что теперь всё хорошо.
Отец помолчал, затушил сигарету.
— А ты не жалеешь?
— Нет. Только о том, что сразу не уехала.
— Всему своё время. Ты сама должна была принять решение. Я бы не смог за тебя решить.
— Спасибо, что приехал тогда.
Геннадий Петрович усмехнулся.
— Ты моя дочь. Я всегда приеду.
Она обняла его, прижалась щекой к плечу. Внизу, в тёмном дворе, горели редкие окна. Где-то далеко лаяла собака. В квартире спал Мишка, и было тихо.
Вера закрыла глаза и поняла, что этот покой она не променяет ни на что.