Катерина не спала всю ночь.
Ворочалась на жёсткой лежанке, слушала, как дышат сёстры: Нюра ровно, по-взрослому, Люба во сне всхлипывала и звала мамку. Слышала, как мать вставала, как вздыхала, садясь на лавку, - долго, тяжело, будто мешки всю жизнь ворочала, а теперь и ворочать нечего, только память.
Под утро забылась. И приснилась ей степь. Бескрайняя, жёлтая под синим небом. И она идёт по этой степи босиком, а трава мягкая, шёлковая, и ветер дует в лицо, и так легко, так вольно...
- Катерина!
Она открыла глаза. Мать стояла в проёме, подперев плечом косяк. В руке - заслонка от печи, чугунная, тяжёлая.
- Вставай. Корова мычит, не доена. А тебе на ток идти.
Катерина села. Сердце колотилось где-то в горле глухо, тревожно. Степь растаяла, осталась только пыльная изба, запах кислых щей и материнский взгляд, тяжёлый как жернов.
- Мам... - начала она.
- Потом, - оборвала Марфа. - Сперва дело.
Катерина оделась, вышла во двор. Корова и правда мычала - просила есть. Катерина присела на низенькую скамеечку, прижалась лбом к тёплому коровьему боку и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Корова вздохнула, лизнула её в плечо шершавым, как тёрка, языком.
- Что, Зорька, - шепнула Катерина. - И ты меня жалеешь...
Она вытерла слёзы рукавом, подоила, отнесла молоко в избу. Мать уже растопила печь, мешала похлёбку. Люба сидела на лавке, болтала ногами. Нюра резала хлеб, он крошился под ножом, и она аккуратно подбирала крошки.
- Садись есть, - сказала Марфа.
Катерина села. Есть не могла. Ложка в руке дрожала, стучала о край миски.
- Мам, я вчера в клубе была, - сказала она, глядя в миску.
- Знаю.
- Там агитатор из райкома. На целину зовёт.
Марфа молчала. Только ложка звякнула о край миски - резко, громко.
- Я хочу поехать, - выдохнула Катерина.
В избе стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за стеной скребётся мышь настырно, деловито. Люба перестала болтать ногами, уставилась на старшую сестру круглыми испуганными глазами. Нюра замерла с ножом в руке.
Марфа медленно подняла голову. Посмотрела на Катерину долгим невидящим взглядом, так смотрят на пустое место, на провал, на потерю.
- Чего?
- Хочу поехать, - повторила Катерина. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. - На целину. С комсомольцами. Там землю поднимать, новые города строить...
- Дура, - тихо сказала Марфа.
- Мам...
- Дура ты, Катька. - Марфа встала, отодвинув лавку так, что та грохнула об пол.
- Там землю поднимать! А здесь земля - не земля? Здесь, значит, можно спину гнуть, а там - геройство?
- Здесь ничего не изменится, мама! - Катерина тоже вскочила, стул её опрокинулся, но она не заметила. - Здесь я так и буду: коровы, ток, щи, и через тридцать лет стану как ты!
Она осеклась. Слишком поздно. Слова уже вылетели, повисли в воздухе, тяжёлые как камни.
Марфа побелела. Лицо её, и без того серое, стало землистым - цвета сырой глины.
- Как я? - переспросила она шёпотом. - Как я, значит, плохо? Я тебя выходила, выкормила, из голодухи вытащила, мужа схоронила, сына... - Голос её сорвался, упал в пропасть. - Ты знаешь, сколько их, таких, как ты, по дорогам бродит? Которые за романтикой поехали? А возвращаются никем, ни с чем, побираться идут.
- Я не вернусь никем и побираться не буду! - крикнула Катерина.
- А куда ты денешься? - Марфа шагнула к ней, сжав руки в кулаки. - Кто ты? Девка без образования, без специальности! Там таких - тысячи! Будешь мужикам стирать, чтоб не умереть с голоду!
- Лучше буду стирать, чем здесь гнить!
- Гнить?! - Марфа схватилась за сердце. - Здесь твой дом! Твои сёстры! Твоя мать - гниль, значит?
- Мама, я не то хотела сказать...
- А что ты хотела? - Марфа уже не сдерживалась. Кричала, и в голосе её была такая боль, такая вековая, накопленная годами мука, что Катерина попятилась.
- Я ночей не спала, когда вы маленькие были! Я кровь свою отдавала, чтоб вас поднять! А ты будешь гнить! Да если б не я, ты б уже сгнила в сорок третьем, когда есть было нечего. Я лебеду ела, а вам картошку отдавала! Я...
Она замолчала. Запнулась, будто споткнулась о собственную боль. Схватилась за косяк, тяжело дыша.
Нюра заплакала. Люба прижалась к матери, обхватила её ноги, заревела в голос, тонко, пронзительно.
Катерина стояла, и слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их. Пусть.
- Мам, - сказала она тихо. - Я не хочу тебя обидеть. Я просто... Я жить хочу. По-настоящему. Понимаешь? А здесь не живу. Здесь я выживаю. Каждый день одно и то же. И завтра, и через год, и через десять лет...
Марфа молчала. Смотрела в пол - на затоптанные половицы, на щепки от дров.
- Брат мой, - вдруг сказала Катерина. - Он тоже хотел жить. В сорок третьем ему восемнадцать было. Мечтал, наверное, просто жить. Про то, как вернётся, женится, детей нарожает. А его убили. Значит, я теперь за двоих должна. За себя и за него. А я здесь сижу и даже не пробую.
Марфа дёрнулась, будто её ударили.
- Не смей! - крикнула она. - Не смей брата трогать!
- А я не трогаю, - Катерина вытерла слёзы зло, тыльной стороной ладони. - Я просто... Я за двоих хочу. За себя и за него. Понять не можешь?
Повисла тишина. Только Люба всхлипывала, уткнувшись в материн подол, да мышь за стеной скреблась настырно, деловито, будто ей и дела нет до людских страстей.
Марфа медленно подошла к столу, села на лавку. Руки её, чёрные, в трещинах, похожие на корни старого дерева, легли на столешницу.
- Иди, - сказала она глухо. - На ток иди. Опоздаешь - бригадир ругаться будет.
- Мам...
- Иди, - сказала я.
Катерина постояла, глядя на сгорбленную спину матери, на её платок, съехавший на затылок, на седые пряди, выбившиеся наружу. Потом накинула свой платок и вышла.
***
В сельсовете пахло махоркой, сыростью и ещё чем-то казённым — чернилами, что ли, или старыми бумагами. Катерина вошла, сняла платок, пригладила волосы - растрепались за утро, намокли от слёз, которые она утёрла, но след остался. Сердце колотилось где-то в ушах - глухо, набатно.
Алексей сидел за столом, разбирал бумаги. Увидел её - улыбнулся, но сразу посерьёзнел, заметив, видно, красные глаза.
- Катерина! Проходите. Садитесь.
Она села на край стула, теребя в руках платок.
- Я пришла... Записываться.
- Отлично! - Алексей достал из планшета бланк. - Давайте ваши документы. Паспорт, комсомольский билет.
Катерина достала из кармана кофты пожелтевшую справку - паспорта у неё не было, только бумажка из сельсовета, что она, Катерина Седова, 1936 года рождения, проживает там-то, член ВЛКСМ с 1952-го.
- Хорошо, - кивнул Алексей, записывая. - Теперь характеристика от председателя колхоза.
- Характеристика? - Катерина нахмурилась. - А без нельзя?
- Нельзя, - развёл руками Алексей. - Порядок такой. Ты ж не одна едешь, вы - лицо района. Должны знать, что человек надёжный, работящий, не подведёт.
- Я работящая, - тихо сказала Катерина.
- Я верю. - Алексей улыбнулся снова тёплой, ободряющей улыбкой. - Но бумажка нужна. Сходи к председателю, он тебя знает, напишет.
Катерина кивнула, встала. У двери обернулась.
- Алексей... А вы правда поедете?
- Правда.
- И я поеду, - сказала она, скорее себе, чем ему.
Председатель дядя Гриша сидел в своём кабинете, где пахло уже не махоркой, а махорочным перегаром и капустным рассолом. Протез вместо ноги, потерянной на фронте, покоился на табуретке, костыли стояли рядом. Он что-то писал, шевеля губами.
- Дядь Гриш, - позвала Катерина из двери.
- А, Катюха, заходи. Чего хотела?
Она вошла, встала перед столом.
- Мне характеристика нужна. Для отъезда. На целину.
Дядя Гриша поднял на неё глаза. Усталые, выцветшие глаза человека, который видел слишком много - и войну, и смерть, и голод, и всё равно как-то жил дальше.
- На целину, значит, - протянул он. Помолчал. Вздохнул. - Не могу, Катюха.
- Почему? - У неё упало сердце.
- Мать твоя приходила. Просила не давать. Говорит, не вытянут без тебя. Нюрка малая, Люба и вовсе... А колхозу ты нужна. Работящая ты, спору нет. Так что извиняй.
Катерина смотрела на него, не веря. Мать? Уже приходила? Опередила? Ночью, что ли, ходила?
- Дядь Гриш, - голос её дрогнул. - Я ж не совсем. Я ж вернусь. Помогать буду.
- Вернёшься - тогда и поговорим. А сейчас - извиняй. Решение принято.
Она вышла на крыльцо, и ноги подкосились. Села прямо на ступеньки, закрыла лицо руками.
Вот оно что. Мать не просто сказала: «Не пущу». Она сделала. Перекрыла дорогу, как плотиной реку.
***
Катерина не помнила, как дошла до околицы. Ноги сами принесли туда, где дорога уходила в поле, где начинался тот самый горизонт, который она хотела перешагнуть.
Она стояла и смотрела вдаль.
Солнце клонилось к закату. Поле золотилось, переливалось, дышало теплом. Колосья гнулись под ветром, и казалось, что это не поле, а живое море дышит, волнуется, шепчет. Красота такая, что дух захватывает. А у неё внутри - пустота и чёрная злость. Злость на мать, на председателя, на эту красоту, которая держит её, как на цепи.
И тут она увидела мать.
Марфа вышла из-за поворота, от сельсовета. Шла медленно, тяжело, опираясь на палку, которую обычно не брала - гордость не позволяла. Шла и не видела Катерину - смотрела под ноги, в пыль.
Катерина рванула с места. Перебежала дорогу, встала перед матерью, загораживая путь.
Марфа подняла глаза. В них мелькнуло что-то - испуг? Вина? - И спряталось, ушло вглубь.
- Ты? - тихо спросила Катерина. - Ты ходила к председателю?
Марфа молчала.
- Ты просила не давать мне характеристику?
Молчание.
- Мама!
- Да, я, - вдруг выкрикнула Марфа. - Я ходила! Я просила! И правильно сделала!
Катерина отшатнулась, будто её ударили.
- Как ты могла? - прошептала она. - Как ты могла, мама?
- А ты как могла? - Марфа шагнула к ней, сжав палку так, что побелели костяшки. - Ты как могла мать бросить, сестёр бросить, дом бросить? Из-за чего? Из-за кино дурацкого? Из-за парня с чубом, который наговорил тебе с три короба?
- Не смей! - Катерина топнула ногой. Пыль взвилась облачком, осела на подол.
- Ты ничего не знаешь! Ты не была там, не видела! А я хочу! Хочу увидеть! Хочу жить по-человечески!
- Здесь живи!
- Здесь - не жизнь! - закричала Катерина в голос. - Здесь - выживание! Ты сама лебеду ела, чтоб нас поднять. Спасибо тебе, век не забуду. Но я не хочу, чтоб мои дети знали этот вкус. Не хочу, чтоб они боялись, как мы боялись. Я хочу, чтоб у них другое было. А здесь по-другому не будет.
Марфа замахнулась палкой. Катерина не отшатнулась. Смотрела прямо в глаза.
- Бей, - сказала она тихо. - Бей, мама. Легче будет?
Рука Марфы опустилась. Палка выпала в пыль, стукнулась глухо как тело.
- Я тебя из голодухи вытащила, - прошептала Марфа. - Одного схоронила, второй...
- Я знаю про брата! - перебила Катерина. - Знаю, что ты похоронила! Знаю, что отец после войны так и не оправился... Но я-то живая, мама! Живая! Почему я должна умереть при жизни? Ты меня вытащила, чтоб я здесь сгнила заживо? Чтоб в сорок восемь старухой стала, как ты?
Марфа покачнулась, будто её толкнули. Схватилась за грудь.
- Как я? - выдохнула она. - Старухой, значит?
- Мама, я не то...
- Старухой! - Марфа вдруг засмеялась - страшно, надрывно, так, что Катерина похолодела. - А кто меня старухой сделал? Война? Голод? Или вы, дети? Я для вас жизнь положила, а ты - старуха!
Она повернулась и пошла прочь, спотыкаясь, хватаясь рукой за воздух, будто он мог её удержать.
- Мама! - крикнула Катерина.
Но Марфа не обернулась.
***
Катерина не пошла домой.
Бродила по деревне как чумная. Зашла к Зинке - та всплеснула руками, заохала, запричитала, но Катерина ничего не сказала, только посидела на лавке, глядя в одну точку, и ушла. Зашла на ток - там уже никого не было, только ветер гонял пыль по кругу, как в замкнутом пространстве.
А потом ноги сами вынесли в поле. К стогам, где они в детстве играли с братом. Где он учил её свистеть, засунув два пальца в рот, - у него получалось звонко, а у неё нет. Где они прятались от матери, когда та звала их ужинать, и смеялись, зажимая рты ладошками.
Катерина залезла на стог, зарылась в сено лицом и завыла. В голос как волчица. Никого же нет. Никто не слышит.
- Катерина?
Она дёрнулась. Внизу стоял Алексей. В темноте не видно лица, только светлый чуб выделяется на фоне тёмного неба.
- Вы как меня нашли? - спросила она хрипло.
- Зинка сказала. Сказала, что ты по деревне ходишь, сама не своя. Я испугался...
- Не надо бояться. Я живучая.
Алексей забрался на стог, сел рядом. Помолчали. Где-то далеко стрекотал дергач, и звёзды мерцали, подмигивали.
- Не дали характеристику? — спросил он тихо.
- Мать попросила. - Катерина смотрела в небо. - Опередила меня.
- Тяжело.
- Она брата похоронила. В сорок третьем. Ему восемнадцать было. Отец после войны еле ходил, а в пятидесятом... Не выдержало сердце. - Катерина сглотнула. - А я... Я уехать хочу. Как я могу? А как не могу? - Она повернулась к нему. - Ты говорил, детдомовский. Тебе легче. А мне? Они же мои. Мать, Нюрка, Люба... Люба маленькая совсем, она меня мамкой иногда называет. Как я их брошу?
Алексей молчал долго. Потом закурил - чиркнул спичкой, огонёк осветил его лицо, серьёзное, без обычной улыбки.
- Знаешь, чего я боюсь? - сказал он. - Что останусь тут, в райкоме, до старости. Буду бумажки перебирать. А там - земля. Новая. Чистая. На ней ничего не было, кроме травы. Мы будем первыми. Понимаешь? Первыми.
- Понимаю, - тихо сказала Катерина.
- Если не уедешь сейчас, - продолжал Алексей, - потом уже никогда не решишься. Будешь всю жизнь винить мать. И себя за то, что послушалась. А она будет винить себя, что не пустила. И все будете мучиться.
- Что же делать?
- Не знаю. - Он затянулся, выдохнул дым в звёздное небо. Дым поднялся вверх и растаял, смешался с ночью. - Я только знаю, что выбор всё равно за тобой. Как ни крути, а решать тебе.
Катерина молчала. Смотрела на звёзды.
- У меня брат был, - вдруг сказала она. - Я про него говорила. Он тоже, наверное, в сорок третьем мечтал. Не про целину. Про то, как вернётся, женится, детей нарожает. А его убили.
Алексей положил руку ей на плечо. Легко, осторожно, будто боялся спугнуть.
- Ты здесь, - сказал он. - Живая. Имеешь право.
Она повернулась к нему. В темноте блеснули слёзы на щеках.
- Имею, - сказала она. - Имею, да?
- Имеешь.
Они сидели на стогу, смотрели на звёзды, и где-то далеко в деревне лаяли собаки, перекликаясь, а в небе медленно плыл месяц, и ветер пах полынью и надеждой.