Последний выстрел
В таверне «Хромой кабан» пахло кислым пивом, жареной репой и страхом. Охотник на монстров вошел без стука, и ветер с равнины тут же задул два из трех масляных светильников.
Его звали Ян. Когда-то у него было другое имя, но сейчас оно не имело значения. На плече висела арбалетная винтовка, за спиной — меч из серебряной стали, который он называл «Вдовой». Плащ его был застегнут на все пряжки, но даже сквозь плотную ткань чувствовался запах — кислый, болотный, с нотками горелой плоти. Запах того, с кем он встречался прошлой ночью.
За стойкой хозяин, толстый мужчина с родимым пятном на щеке, вздрогнул и попытался изобразить улыбку.
— Воды, — сказал Ян. Голос его был похож на скрип ржавого люка.
— Есть, господин охотник, — засуетился трактирщик. — У нас тут… у нас тут проблема. Мы послали мальчишку в город, но до вас, видать, весть не дошла.
Ян сел за стол, стоящий в самом темном углу, откуда просматривались обе двери и лестница на второй этаж. Он не снял оружия. Охотники, которые снимают оружие в таверне, долго не живут.
— Говори.
Трактирщик поставил перед ним глиняную кружку. Руки у него тряслись.
— Тварь. В овчарнях у старого Микулы. Три дня назад пропали две овцы. Мы думали — волки. Потом пропал сам Микула. Пошел проверить ловушку и… — трактирщик сглотнул. — Нашли только его башмаки. Один. Внутри… ну, вы сами знаете, что бывает внутри.
— Что говорят дети? — спросил Ян, делая глоток воды. Вода была затхлой, но чистой.
— Дети? — удивился хозяин.
— Дети всегда видят монстров раньше взрослых. У них глаза чище. Кто-то видел что-то в лесу? Тень не такую, как обычно? Звук, похожий на смех или на плач младенца?
Лицо трактирщика побледнело еще сильнее. Он перекрестился троеперстием.
— Девочка. Дочка кузнеца. Она говорит, что видела у ручья высокую женщину в белом. Но когда она подошла ближе, у женщины не было лица. Только… кожа.
— Стрига, — коротко бросил Ян. — Ночница. Или вырожденец. Как она берет? Только тех, кто один? Или нападает сзади?
— Микула был один. А овцы… овцы были в загоне. Она перегрызла плетень, как нитку. Ни собаки, ни люди не проснулись.
Ян допил воду и поставил кружку на стол. Звяканье керамики прозвучало как выстрел.
— Сколько просишь? — спросил трактирщик, отступая на шаг.
— Три серебряных марки. Один сейчас, два — когда принесу доказательство. Глаз, коготь или отрубленную голову.
— Дорого, — прошептал хозяин.
— Дешево, если посчитаешь, сколько еще людей она утащит, пока вы будете торговаться.
Ян поднялся. К нему тут же подскочил тощий парень в фартуке — помощник.
— Господин, — зашептал парень, косясь на винтовку. — А правда, что вы убили того… ну, который в башне жил? Крылатого?
— Правда.
— А как? Говорят, он был неуязвимый.
Ян посмотрел на парня. Глаза у охотника были светлые, выцветшие, как осеннее небо, и в них не было ничего, кроме усталости.
— Всё, что рождено, можно убить, — сказал он. — Даже если оно не хочет умирать.
Он вышел, оставив после себя запах гари и молчание.
Лес встретил его тишиной. Не той живой тишиной, когда звери затаились, а той, мертвой, когда даже ветер боится шевельнуть листву. Ян шел медленно, положив руку на эфес «Вдовы». Его сапоги ступали бесшумно — подошва была подбита войлоком, а не железом. Шум — это смерть.
Он нашел овчарню Микулы быстро. Запах смерти витал над ней густым, сладковатым смрадом. Плетень был разломан так, словно сквозь него прошел таран. Но земля вокруг… Ян опустился на корточки. Следов не было. Вообще. Трава была примята, но форма вмятины не походила ни на человеческую стопу, ни на лапу зверя. Будто по земле прополз огромный мешок с костями.
— Скользящая, — пробормотал Ян. — Значит, старая. Или очень голодная.
Он проверил арбалетную винтовку. Три болта с серебряными наконечниками, в каждом из которых была выточена полость для святой воды. Запасной магазин — еще три. Этого должно было хватить, если стрелять наверняка.
Солнце клонилось к закату. Ян не боялся темноты. Он сам был частью темноты уже двадцать лет. Он знал: монстры выходят, когда мир становится мягким, когда граница между сном и явью истончается. В такие часы легче всего охотиться на них — они теряют бдительность, уверенные в своем превосходстве.
Он пошел к ручью, о котором говорила девочка.
Вода в ручье была черной. Не от грязи — от чего-то другого. Ян набрал флягу, поднес к носу. Пахло железом и чем-то гнилым, давно мертвым, но все еще движущимся.
— Выходи, — сказал он негромко. — Я знаю, ты здесь. Ты чуешь меня. Я чую тебя.
Лес ответил шепотом. Сначала Ян подумал, что это ветер, но ветра не было. Это был голос — высокий, почти детский, но в нем звучало что-то древнее и неправильное.
«Ты пахнешь болью…» — прошелестело из-за деревьев.
— Это не боль. Это опыт.
«Ты пахнешь смертью… многих смертей…»
— Я несу смерть. Для таких, как ты.
Тишина затянулась. Ян медленно, не делая резких движений, снял винтовку с предохранителя. Он знал, что она где-то здесь. Он чувствовал это спиной — тот странный холод, который не имеет отношения к погоде. Холод, который проникает под кожу и ищет там страх.
Она появилась из-за старой ивы. Сначала он увидел только белое — платье, или саван, или просто кожу, лишенную пигмента. Потом — фигуру. Высокую, непропорциональную, с руками, которые свисали почти до земли. Лица не было — только гладкий овал, на котором угадывались черты, как на старой, стертой монете.
— Стрига, — сказал Ян, не повышая голоса. — Или как тебя теперь называют? Ночница? Мать мокрецов?
Существо сделало шаг вперед. Или не шаг — оно скользнуло, как тень по воде. Ян вскинул винтовку, но не стрелял. Еще рано. На таком расстоянии серебряный болт пробьет ее, но не остановит. Нужно ближе. Нужно, чтобы она поверила, что он колеблется.
«Ты устал, охотник…» — голос стал вкрадчивым, как масло. «Я вижу твои сны. Там нет радости. Там только лес, и кровь, и лица тех, кого ты не спас…»
— Не лезь мне в голову, — рыкнул Ян. — Там тебе не понравится.
«Дай мне уйти. Я уйду в глубь леса. Я не трону больше людей. Мне хватило овец…»
Ян усмехнулся. Уголки его губ дернулись в кривой ухмылке, которая делала его лицо похожим на череп.
— Врешь. Ты не можешь остановиться. Это как голод. Ты будешь жрать, пока не насытишься, а насытиться ты не можешь никогда. Ты — ошибка. И я здесь, чтобы ошибки исправлять.
Стрига замерла. А потом лицо ее — то место, где должно было быть лицо — начало меняться. Кожа натянулась, проступили очертания рта. Рот открылся. В нем не было зубов. Там была темнота, которая смотрела на Яна, как в колодец.
Она бросилась.
Ян выстрелил. Болт вошел ей в плечо, и существо закричало — не голосом, а звуком ломающегося стекла. Серебро жгло ее, дымясь в ночном воздухе. Но она не остановилась. Она двигалась быстрее, чем человек, быстрее, чем зверь. Ее длинные руки схватили винтовку, вырвали ее из рук охотника с такой силой, что хрустнули пальцы.
Ян упал на спину, и она нависла над ним. Безликое лицо приближалось. Холод шел от нее такой, что у Яна перехватило дыхание.
— Ты думала, я буду стрелять дважды? — прохрипел он.
Ее руки сжали его горло. Он почувствовал, как трещат позвонки. Мир начал темнеть по краям.
Но в правой руке, прижатой к земле, у него уже был зажат нож. Не серебряный. Обычный, стальной, с зазубренной кромкой. Нож, которым он резал веревки и открывал консервы.
Он ударил ей в бок. Не туда, где у человека были бы ребра — туда, где у стриги должно было быть сердце. Существо взвыло и ослабило хватку. Этого мгновения хватило.
Ян выдернул из-за голенища второй нож — короткий, широкий, с рукоятью из оленьей кости. Им он ударил в горло. Серебряный клинок вошел в плоть стриги, как в масло. Она забилась, разбрызгивая ихор, черный и липкий. Ян перекатился, выхватил из кобуры на поясе тяжелый револьвер — последний рубеж — и, не целясь, всадил все четыре заряда ей в голову.
Там, где было лицо, образовалась дыра. Существо рухнуло на землю, дернулось несколько раз, как разрезанная змея, и замерло.
Тишина вернулась. Настоящая, живая. Где-то вдалеке заухала сова. Лес выдохнул.
Ян сидел на земле, прислонившись к дереву, и смотрел на то, что осталось от стриги. Тело быстро разлагалось, превращаясь в серую труху. Он поднялся, подошел к месту, где лежала голова. Наклонился, вырезал из остатков черепа левый глаз. Стеклянный, похожий на мутную жемчужину. Этого хватит как доказательства.
Он забрал винтовку, пересчитал болты. Три из шести потрачено. Дорогой выстрел. Серебро нынче дорого.
В таверну он вернулся под утро. Трактирщик дремал за стойкой, но, увидев охотника, подскочил.
— Ну?
Ян положил на стол глаз стриги. Тот откатился к краю и замер, тускло поблескивая.
— Два серебряных, — сказал Ян. — И скажи кузнецу, чтобы починил мне застежку на плаще. Бесплатно.
— Бесплатно? — переспросил трактирщик, но деньги отсчитал быстро.
— За девочку. Которая видела. У нее глаза острые. Пусть смотрит дальше, но не подходит.
Ян взял монеты, положил их в кожаный мешочек на поясе. Мешочек был почти пуст.
— Ты останешься? — спросил трактирщик. — Могу похлебку согреть, комнату наверху…
— Нет. Я иду дальше. В Горный Кряж. Там говорят, завелся кровосос. Или что-то похожее.
— Отдохнул бы, господин охотник. На тебе лица нет.
Ян остановился в дверях. Рассвет красил небо в бледно-розовый цвет, и на секунду охотник показался трактирщику не человеком, а тенью, которая случайно задержалась в мире живых.
— Я отдохну, — сказал он тихо. — Когда не останется ни одной твари, которую нужно убить. Или когда одна из них убьет меня.
Он вышел. Дверь за ним закрылась, и трактирщик перекрестился уже не трижды, а четыре раза — для верности.
Ян шел по пыльной дороге на восток, где вдалеке уже виднелись синие вершины Горного Кряжа. Винтовка тяжело оттягивала плечо. Мешочек с монетами глухо позвякивал в такт шагам.
Он знал, что там, в горах, его ждет что-то новое. Кровосос, упырь, или, может быть, что-то похуже — то, что не вписывается в старые бестиарии, то, что рождается из человеческой жестокости и страха.
Но это было завтра. А сегодня он просто шел. Охотник на монстров, у которого не было дома, не было семьи и, возможно, не было будущего. Только дорога. Только оружие. И странная, жестокая правда: он слишком хорошо знал монстров, чтобы бояться их, и слишком хорошо знал людей, чтобы верить им.
В кармане его плаща лежала потертая книжица — «Полный бестиарий северных земель». Между страницами был засунут высохший цветок полевого василька. Ян не помнил, куда и когда он его положил. Может быть, это был знак. Может быть, просто случайность.
Он не выбросил его.
Впереди ждала охота.