Сорок дней
Машина упала в среду. Старый «УАЗ-буханка», который должен был доставить геологов на дальнюю заимку, теперь лежал на боку, придавленный вывороченной корягой, похожий на смятую жестянку.
Очнулся Сергей от холода. Голова гудела, а во рту был привкус крови и бензина. Водитель, грузный мужчина по кличке Матвей, сидел, неестественно откинувшись на порванный ремень, и уже не дышал. Геологи — двое парней из Иркутска — были мертвы. Сергей остался один.
Таёжная глушь встретила его звенящей тишиной. Сентябрь в этих краях — это не золотая осень, а стремительное умирание. За ночь лужи покрывались ледяной коркой, и где-то там, за хребтом, уже чувствовалось дыхание зимы.
Первые три дня Сергей действовал как автомат. Оцепенение было спасением. Он стащил с погибших тёплые вещи, обмотал ноги кусками брезента от сидений, соорудив подобие поршней. Из оторванной двери он выдрал лист металла — он стал и лопатой, и защитой. Главной добычей был топор, который нашёлся под раздавленным багажом, и жестяная коробка с охотничьими спичками, покрытыми парафином. Спички он завернул в три слоя полиэтилена и положил на грудь, под свитер.
На четвёртый день он ушёл от машины. Сидеть в железной ловушке, среди запаха смерти, было нельзя. Он взял курс на юго-запад, как показывал сломанный компас, снятый с приборной панели. С собой у него было: тридцать спичек, топор, нож, банка тушёнки, чудом уцелевшая в развалившемся рюкзаке, и полтора литра бензина, который он осторожно слил из бака.
Главным врагом стала вода. Вернее, её отсутствие в привычном виде. Вокруг было болото, ручьи, но пить просто так было нельзя — холод сковывал тело, и любая хворь становилась смертным приговором. Он пил «на глаз», определяя безопасные ключи по тому, растёт ли у воды кукушкин лён. Это было знание из детских книжек, которое вдруг обрело вес камня.
Еду он добывал, втаптывая гордость в грязь. Он ел личинок, которых находил под гнилой корой старых пней. Жевал их, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, и заставлял себя глотать, потому что знал: белок нужен мышцам. Однажды ему попался бурундук. Сергей, похожий на первобытного человека, с заострённой палкой, полчаса крался за ним по камням. Когда палка всё-таки пришпилила зверька к земле, Сергей заплакал. Не от жалости к зверьку, а от звериного восторга победителя. Он развёл костёр, потратив три спички и половину запаса бензина, и съел мясо целиком, сварив в консервной банке жидкий бульон.
Было одиночество. Оно давило сильнее голода. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался голосами. Чтобы не сойти с ума, Сергей разговаривал вслух. Он рассказывал невидимому собеседнику про свою дочь Катю, про то, как не успел построить ей веранду, как поссорился с женой из-за этой командировки. Он спорил сам с собой, ругался, пел пьяные песни фальшивым голосом, лишь бы слышать звук.
На пятнадцатый день случилась беда. Переходя через осыпь, он оступился и подвернул ногу. Острая боль пронзила ступню, и в следующее мгновение каменная плита, на которую он оперся рукой, с грохотом сорвалась вниз, увлекая за собой топор. Сергей слышал, как инструмент, бренча, улетел в расщелину, недосягаемо глубоко.
Без топора в тайге зимой — это приговор.
Он просидел на камнях до темноты, тупо глядя на распухшую лодыжку. Он понимал, что если сейчас позволит себе сдаться, то просто ляжет и не встанет. И тогда он сделал то, что делал всю жизнь, когда было трудно: разбил задачу на микрошаги.
Шаг первый: добраться до кривой лиственницы внизу. Шаг второй: наломать лапника для ночлега. Шаг третий: найти сухие сучки.
Топор он заменил упорством. Он раскалывал бревна, забивая их между камнями и ударяя другим камнем. Он делал деревянные колья, обжигая их на костре для твёрдости. Он потерял три дня, но выжил. Нога, туго перетянутая полосами от рубашки, болела, но слушалась.
На двадцать третий день он вышел к реке. Это была не просто река, это была дорога. По рекам всегда выходят к людям. Но сил идти по берегу почти не осталось. Сергей двигался по инерции. Он уже не охотился, потому что сил на погоню не было. Он жевал кору лиственницы и какую-то траву, которая не горчила. Его лицо обветрилось, кожа на руках потрескалась до крови, а в отражении воды он видел не человека, а существо с запавшими глазами, обросшее седой щетиной.
На тридцать пятый день пошёл снег. Мокрый, тяжёлый, он залеплял глаза, гасил последний жар в теле. Сергей понял, что если он ляжет под снегом, то всё кончится. Он шёл ночью. Он шёл, когда перестал чувствовать пальцы на ногах. Он шёл, когда ему начало казаться, что рядом с ним идут его погибшие товарищи. Матвей шагал справа, молчаливый и огромный, и Сергей даже не пугался этого видения, потому что с ним было не так одиноко.
Он потерял счёт дням. Он просто ставил одну ногу перед другой, пока не уткнулся взглядом в дымок.
Сначала ему показалось, что это галлюцинация. Но дымок тянулся из трубы охотничьей избушки, стоявшей на слиянии двух ручьёв. Избушка была маленькой, кривой, но настоящей.
Сергей не побежал к ней. У него не было сил бежать. Он подошёл к двери, упал на колени и начал стучать в неё обломком палки, который служил ему посохом. Стук получился слабым, похожим на дятла.
Дверь открыл старик с узкими, спокойными глазами. Он посмотрел вниз на Сергея, потом перевёл взгляд за его спину, в белую пелену, где никого не было, кроме падающего снега.
— Один шёл? — спросил эвенк хрипло.
— Один, — прошептал Сергей. Губы его не слушались, язык распух.
Старик молча отступил в сторону, пропуская его внутрь. Там пахло дымом, горячей олениной и жизнью. Сергей переполз через порог и лёг на медвежью шкуру. Жар от печки обжёг лицо.
Он потерял сознание, но знал — он выиграл.
Через два месяца, в городской квартире, отогреваясь и восстанавливая вес, Сергей сидел на кухне и смотрел на свою дочь Катю, которая раскрашивала картинку. Жена поставила перед ним тарелку с горячим супом.
Сергей взял ложку и вдруг запнулся. Он смотрел на пар, поднимающийся над тарелкой, и не мог сделать глоток. Перед глазами стояла тайга, мокрая лиственница, ледяная вода в жестяной банке и лицо эвенка в дверях.
— Пап, ты чего? — спросила дочка.
— Ничего, — ответил он. — Просто… горячее. Давно горячего не ел.
Он улыбнулся и медленно поднёс ложку ко рту. Он больше никогда не жаловался на холод в квартире и не выкидывал хлеб. Потому что знал теперь то, что большинство людей узнают слишком поздно: человек гораздо сильнее, чем он сам о себе думает, но плата за это знание — невероятная.