Глава 23. Нерчинский каторжный район
Вечером того же дня лобовские эмиссары выехали из Томска далее на восток, в ямщицкой тройке с малым конвоем. Уголовными преступниками они не считались, платили исправно, и начальство не видело причин отказывать странным «спиридонам».
Начался последний отрезок пути в 2700 верст до Нерчинска через Красноярск, Иркутск и Верхнеудинск. От Томска начинаются жидкие леса с болотами и идут до Енисея. Путники вкусили полной мерой все тяготы Сибирского тракта: вечно пьяных возниц, немыслимые ухабы, жуткую мошку и полуживых от тяжелой службы лошадей. Даже опытный Лыков, объездивший уже и Европу, и Кавказ, нигде еще не встречал такого… На печально знаменитой Козульке — двадцатидвухверстовом, самом страшном переходе за Ачинском — коляска сначала дважды опрокинулась, а затем развалилась прямо на ходу. Лыкова и Челубея вывезли из беды почтальоны. Солдатик, что сопровождал их, сломал при падении ключицу и остался на станции Чернореченской. Дальше они ехали уже без конвоя, на вольных (в Сибири именуемых «дружками»), выдавая себя за торговых людей. То и дело обгоняли лобовцы пешие этапы, по колено в грязи месившие тракт. И арестанты, и конвоиры равно выбиваются из сил, а некоторые просто падают и умирают на этой адской дороге. Навстречу попадались длинные чайные обозы из угасающей уже Кяхты, а также казенные золотые эстафеты с кабинетских приисков, везущие по оказии в отпуск в Европу сибирских чиновников с семьями. Часто встречались идущие туда же, на запад, люди группами по пять-семь человек, одетые в рваные полушубки и азямы, тихие, боязливые, за версту сходящие с обочины и сдергивающие шапки — беглые с каторги. На тракте никому в голову не приходило ловить их или спрашивать документы; уж ежели сумели обогнуть Байкал и проскочить благополучно мимо Иркутска — их счастье, до самого Томска теперь не тронут.
Проехали самый красивый город восточнее Урала — Красноярск, переправились через суровый Енисей и оказались наконец в тайге. Потянулись бескрайние и однообразные леса, наполненные цветущими травами, но не дающие ничего взору — одна и та же бессменная картина с утра до вечера. Дорога стала лучше, а беглых на ней больше. Начали попадаться староверческие села. Сектаторы[127] — наиболее здоровая часть здешнего населения; в одном только Забайкалье их проживает более сорока тысяч. В Западной Сибири староверов называют «каменщиками», а в Восточной — «семейскими». Честные и трудолюбивые, они выгодно отличались от так называемых сибиряков, потомков каторжников и поселенцев, прославленных злобой и ленью. Села, поставленные сектаторами, вытянулись вдоль тракта. Они приятно поражали чистыми домами, а еще более гордыми и гостеприимными людьми, трудолюбием составившими себе невиданный в России достаток. Огромные шестистенки, комнаты заставлены фикусами и венскими стульями, стены обиты суконными обоями с ворсом — благодать! И у каждого в горнице — духовные книги…
Столицу Восточно-Сибирского генерал-губернаторства город Иркутск проскочили быстро; запомнился он Китайской улицей с китайской же ярмаркой, где Челубей, к горю хозяина, ударом кувалды сломал силовой аттракцион. Пересекли на шхуне неповторимый Байкал, наняли в Верхнеудинске курьерских и помчались дальше. Перевалили невысокий Яблоневый хребет, и через Читу, Нерчинск и Сретенск вышли на Кару. Всё, приехали!
Нерчинский каторжный район охватывает все Забайкалье до слияния Шилки с Аргуном и занимает площадь 650 000 квадратных верст. Это — как Франция, Бельгия, Нидерланды и Швейцария вместе взятые… Административным центром района является вовсе не Нерчинск, а Нижняя Кара. Название это здесь расхожее. Собственно Кара — это небольшая речка, впадающая в Шилку в двухстах верстах ниже Сретенска. В этом месте угрюмые лесистые горы расступаются и создают очень живописную и просторную долину; в центре ее расположен первый поселок Усть-Кара. В пятнадцати верстах выше по течению находится Нижняя Кара, местная столица, в которой живёт всё здешнее начальство. Ещё в тридцати верстах выше, где долина исчезает и снова появляются горы, притулилась третья Кара — Верхняя. В районе находятся четыре исправительных тюрьмы (одна из них политическая), и четыре группы собственно каторжных тюрем на казенных серебряно-свинцовых рудниках; всех арестантов числят в три тысячи человек. Охрана — четыре пехотных казачьих батальона и жандармская команда при «политиках».
Лыков с Челубеем добрались до Нижней Кары на сорок третий день после выхода из Москвы. Была уже вторая половина августа; густо резвилась мошка, стояло тягучее теплое сибирское лето. Городок разросся вокруг новой тюрьмы на шестьсот заключенных, самой большой в Забайкалье. Площадь перед ней сформировали каменные здания администрации и каменная же церковь, все остальное вокруг было скроено из лиственницы. Веером от площади расходились улочки с крепкими ухоженными избами с палисадами, затем вскоре они вдруг обрывались, и вверх по склонам сопок карабкались уже пригородные слободы, застроенные какими-то грязными курятниками. Самая высокая из сопок удивляла своим видом: одна половина её была лесистой, а вторая лысой, как голова каторжного. По этой причине гору прозвали Арестантская башка; туда ходили за дровами. Город состоял из трех частей: ядро — тюрьма и власть; мякоть вокруг — мещане и прочие люди свободных сословий; и наконец снаружи, словно скорлупа — колонии поселенцев. Эти клоаки окружали каждый город в Забайкалье; в них селились вышедшие из каторги, и еще так называемые «вольные», то есть, каторжники, кто своим поведением, а чаще деньгами выслужил легкие работы.
Человек, которого искали Лыков с Челубеем, тоже был вольным. Иван Богданович Саблин состоял писарем в канцелярии каторжного района, пользовался доверием начальства и обитал в собственном домике на хорошей улице. Правила для вольных просты: появиться на утренней и вечерней поверках; не выходить из дома после семи часов вечера; не покидать без разрешения границ района. Жалование за вольную работу выдавалось натурой, потому не возбранялось вести подсобное хозяйство. Вот почему, прибыв в город в пять часов пополудни, посланцы Лобова обнаружили своего резидента копающимся на огороде.
Саблин, видимо, ожидал гостей и потому не удивился. Челубей сказал просто:
— Мы от Анисима Петровича.
Писарь отложил мотыгу, кивком отпустил помогавшую ему бабу и усадил гостей на скамью у задней стены двора, с улицы не видимую.
— Вот, здесь ваше жалование за полгода, — Челубей выложил из мешка девять тысяч рублей, полученных ими позавчера в читинской переводной конторе по привезенной из Петербурга ассигновке.
Саблин молча сунул пачки ассигнаций за пазуху. Лыков внимательно изучал его, и резидент ему нравился. Есть люди, похожие на деревья: один смахивает на дряблую осину, другой — на крепкий и самодовольный дуб. Иван Богданович видом своим напоминал кряжистую и сильную, спокойную сосну — весь какой-то битый, опытный, умеющий выживать…
Постепенно они разговорились. Лыков, представившись, сказал:
— У нас два поручения. Первое — помочь вам, и не только деньгами, но и устранить затруднения, которые возникли. Нужно зачистить начало «Этапной цепочки»… до блеска. Если надобно применить для этого силу — скажите; но лучше бы, по-моему, обойтись только деньгами. Вот здесь тридцать пять тысяч на расходы по службе; если мало, мы привезем из Читы еще.
Второе поручение — разобраться, кто охотится за нашими «золотыми фельдъегерями», и наказать их, вернув по возможности золото. Нам нужно ваше мнение, как здешнего человека: слухи, подозрения, догадки. Может, кто что сказал в кабаке, или человек неожиданно разбогател… Оба курьера пропали между Желтугой и Усть-Карой, на обратном пути. Нам с Яковом придется пробраться туда и вернуться по их следам, разнюхивая всё по дороге. Потребуется ваша помощь — как в организации поездки, так и в самом расследовании.
— Понятно, — тряхнул седой головой Иван Богданович. — Деньги кстати, и вы правы: лучше сговариваться рублем, а не пулей. Прошу довести это моё мнение до сведения Анисима Петровича. Тут такое твориться, что патронов не хватит… И потом, наше дело — хоть «Цепочка», хоть контрабанда золота из Китая — требуют тишины, а не стрельбы.
Касательно первого вопроса. Затруднения тут большие и создает их большой человек, а именно Лука Лукич Свищёв по кличке Бардадым[128]. Иначе он прозывается «губернатор Нерчинского каторжного района». Власть его и впрямь не хуже губернаторской: Бардадым — это забайкальский Лобов. Он купец первой гильдии, торгует по всей области водкой и кирпичным чаем, который, кстати, монголы и буряты с песнями меняют на самородки. Поставляет пушнину в Европу; имеет и прииски. Содержит гостиницы с трактирами в Селенгинске и Сретенске, торговый дом в Чите и золотоплавильню в Вернеудинске. Здесь же, на Каре, ему принадлежит почитай, что всё. У Свищёва отряд в полсотни вооруженных людей, во главе которого стоит Сашка-Бузуй, из беглых штрафных солдат[129] — головорез что надо, всю округу затеррорил.
— И никто его не ловит? — удивился Лыков. — Так спокойно и разгуливает?
— А кто его станет ловить, ежели он при Бардадыме? — в свою очередь удивился Саблин. — Тут у нас так не принято. С противниками Луки Лукича Сашка расправляется так: привязывают человека спиной к доске, с другой стороны которой уже прибита, посредине, колода, затем поднимают доску за концы, да и бросают. Получается перелом позвоночника без каких-либо наружных признаков повреждений…
Для особо трудных заданий у Свищёва имеются два доверенных человека: Юс Большой и Юс Маленький[130]. Первый здоровый, как черт, озойный[131] и простоватый парень. Второй пониже вас будет, Алексей Николаич, но — очень опасный. Силы неимоверной и весьма опытный в бою; равных ему нет, говорят, во всем Забайкалье. Настоящий шибенник[132]. Людей он тут перебил — страсть, и не имеется на него никакой управы, почему Бардадыма все и боятся.
Проживает господин Свищёв в тайге в восьмидесяти верстах от Усть-Кары, в «губернаторском дворце». Это большое поместье, размером с целую деревню. Что там творится — никто точно не знает, но рассказывают страшноватые вещи. Будто бы там есть рабы — пойманные в тайге беглые, и плюсом выкраденные недруги Бардадыма. Здесь часто люди пропадают… Имеется, якобы, и пытошная тюрьма, с дыбой и виселицей (Свищёв любитель этого дела), и также целое кладбище потаенное в овраге поблизости. Гарем тоже — Лука Лукич и до баб специалист. Кроме того, говорят, что он чеканит в своём дворце монету из краденого казенного золота. Монета хоть и поддельная, но содержание драгоценного металла в ней больше, чем в настоящей — туда меньше лигатуры добавляют. Буковка «Р» на ней особенная, чуть наклонена влево по сравнению с государевым штемпелем; увидите где — советую прикупить.
А еще Лука Лукич у нас охотник на людей. Это такое чисто забайкальское занятие, не он один им тут балуется. «Братские» — то бишь буряты — спокон веку убивают в тайге беглых; между ними уже восемьдесят лет война идёт. За поимку каторжного и сдачу его полиции положено три рубля премии, но местные предпочитают не связываться с властями, а убивают из-за одежды. Есть даже такая бурятская поговорка: «С белки одну шкурку снимешь, а с беглого три». В том смысле, что полушубок, азям и рубаху. Охотиться на людей в тайге особливо прибыльно по осени, когда с частных приисков уходят отработавшие свое старатели. Каждый из них за лето что-нибудь, да обязательно попёр у хозяина; меньше двух фунтов не бывает, а попадаются и такие, что спрятали и по восемь, и по десять. Кроме того, «горбачи» тоже начинают пробираться в города, чтобы продать добытое золото. Оно же здесь прямо под ногами валяется! В горах находит человек речку, никем не занятую, и всё лето моет, а живет в землянке. Бывает, столько намоет, что не в силах унести. И вот начинается по целому Забайкалью охота… Купцы, мещане, ссыльнопоселенцы — все вооружаются и в тайгу на промысел. Есть целые деревни, которые живут исключительно разбоем. Сибиряки это такой народ: вор на воре, а смертоубийство в порядке вещей. Имеются местные знаменитости, что кончили в тайге по восемьдесят и по сто человек… А чтобы полиция не привязывалась, трупы режут на куски и разбрасывают или зарывают в землю. Вон в соседней Чите о прошлом годе повесили за ограбление почты и убийство пяти человек городского голову, купца первой гильдии, и его сообщника — действительного статского советника, директора почтовой конторы. Попались потому только, что одного ямщика ранили, да не добили, а он за ночь, в крови, добрался прямо до крыльца начальника Забайкальской области. А перед тем тридцать лет стреляли эти два туза людей по тайге, все знали, и ничего…
Так и Бардадым: высылает на поиск своих головорезов, но и сам дома не сидит. Берёт с собой обоих Юсов и, так сказать, для удовольствия… пошаливает. Всегда старается убить лично, собственными руками, и счёт ведет каждый год, сколько народу на тот свет спровадил. Пули себе завёл особые, из родия. Это такой редкий металл, добывается при обработке самородной платины; очень стойкий, не растворяется даже в «царской водке». Вроде визитной карты господина Свищёва — чтобы знали, что «сам» стрелял.
Для чего я это всё рассказываю? Потому, как Лука Лукич прознал про «Этапную цепочку» и весьма ею заинтересовался. Пришёл сюда; мы имели с ним долгую беседу. Люди деньги зарабатывают, а с ним не делятся! Очень это показалось ему обидным. Я ему: «Вы лучше помогите чем, тогда понятно, за что платить; а запросто так не пойдёт». Он мне ответил: «Ты, дурак, не понимаешь, что Свищёву самые большие деньги надо платить за то, чтобы он не замечал, что ты есть такой на белом свете. А чтобы ты лучше осознал и хозяину своему доложил, устрою я тебе, чувырло, весёлую жизнь». И устроил.
У нас здесь царевой власти никакой нет. За месяц в посёлке зарезаны или пропали без вести четыре человека… Всё на Каре решают два туза. Первая сила — это Бардадым, а вторая — полковник Николай Андреевич Потулов, начальник Нерчинского каторжного района. Между собой они давно уже договорились и рвут на части народ в полном согласии. Свищёв помогает Потулову обворовывать каторжных, и в придачу они на пару разувают казну. С кабинетских приисков полковник каждый год ворует несколько пудов золота, но ведь его надо ещё суметь продать! Казна скупает металл у частных старателей, имеющих патент на добычу, по цене 3 рубля 57 и ¾ копейки за золотник[133]. А промышленники берут его у «горбачей» по полтора рубля, продавая затем казне за настоящую цену от своего имени. Так вот, Свищёв забирает у Потулова все украденное им золото по ценам казны! Чем очень его обязывает… Поэтому уже через день после нашего с Бардадымом разговора господин полковник придрался ко мне по пустяку и засадил на неделю в карцер. По выходе же запретил допускать меня в канцелярии до бланков паспортов и к печатям, а раньше я имел доступ ко всему и свободно выправлял беглым документы. Вот… Смекнул я, что такая «веселая жизнь» застопорит всю «Цепочку», и начал на свой страх и риск отстегивать Свищеву двадцать процентов от заработанных на беглых ребятах денег. Сказал ему, что вызвал представителя от Лобова для окончательных переговоров, так что, он вас ждет. Мое мнение, повторюсь — откупиться. Здесь, в районе, нам с Бардадымом не справиться. Это не Москва, куда можно за ночь приехать, шлёпнуть, кого хочется, и к следующему утру назад вернуться…
— Шлёпнуть можно и здесь, — осторожно сказал Лыков.
— Можно, — согласился Саблин. — Пуля дура, она кого хочешь возьмёт. И господин Свищёв её заслужил, как никто. Но это целая война, требующая людей, денег, времени. А потом: вот, например, вы с Челубеем подловили его где-нибудь на лесной дороге (хотя он всегда передвигается с сильной охраной). Стрельнули. И что дальше? Такое начнётся — не приведи господь! Изменится же весь расклад. Кто заступит место покойника? Не станет ли только хуже? А ну, как возвысятся «духовые»? Тут двадцатью процентами не обойдешься — эти вообще пределу не знают. Я против!
— Анисим Петрович велел Бардадыма списать в расход, — лаконично сообщил молчавший до сих пор Челубей.
— Понятно, — только вздохнул Саблин; хотел что-то возразить, но промолчал.
«Какие же ты ещё получил инструкции, секретные от меня?» — подумал про себя Лыков, но вслух спросил другое:
— А по второму вопросу что полагаете, Иван Богданович? О пропавших «фельдъегерях».
— Определенно сказать трудно. Может, кто из желтугинских нагнал, чтобы продать потом это золото по второму разу. Там народ всякий… Может, «духовые» перехватили; места у слияния Аргуни и Шилки дикие и тамошней рвани никто не указ. А может, и Лука Лукич реквизировал.
— Понятно. Мы у вас поживем день-два; надо подготовится к поездке, транспорт заказать, оружие запасти…
— Транспортом займусь я, — второй раз открыл рот Челубей, — а Иван Богданыч мне поможет.
— Лады. А я пока познакомлюсь с Бардадымом.
Саблин с Недашевским переглянулись.
— Только уж поосторожнее там с Юсами, — сказал резидент и неодобрительно покачал головой.
Глава 24. Чеченцы и Бардадым
Утром следующего дня Челубей и Саблин отправились в Теребиловку договариваться о лошадях, а Лыков пошел покупать оружие. Пригородная слобода Нижней Кары, Теребиловка была главным во всем Забайкалье местом сбора контрабандистов, беглых, диких старателей, опиумных постащиков и прочего отребья. Этот огромный притон, с подпольными кабаками, «мельницами», публичными домами и потайными золотолитнями, держали нерчинские «иваны». За ними, если верить Саблину, тоже стоял Бардадым. Многие каторжники, бежавшие из-под стражи, жили в Теребиловке годами, ввиду своей тюрьмы и не собирались подаваться ни в какие столицы — им и здесь было хорошо… Из слободы, в частности, снаряжались транспорты в Желтугу по отлаженному маршруту, с секретными постоялыми дворами и всегда имевшимися наготове сменными экипажами. Маршрут доходил до казачьей станицы Игнашино, от которой до республики старателей оставались последние тридцать верст. Их предстояло идти уже по китайской территории: казаки только переправляли желающих на правый берег Амура, а сами в Желтугу никогда не ходили, боялись.
Саблин назвал Лыкову колониальный магазин Мордуха Сицкина. Хозяин, ссыльный еврей из Ковно, снабжал «шпалерами» весь район, и за хорошие деньги у него можно было купить настоящие английские и бельгийские модели и патроны к ним. Алексей не дошёл до магазина совсем немного, когда услышал за спиной грубый голос:
— Эй, малайка![134]
Он обернулся и увидал пролётку, а возле нее — четверых варнаков, которые прижали к забору молодого парня горской наружности и шедшую с ним девушку. Юноше было на вид не более двадцати лет. Стройный, гибкий, в ветхом архалуке и сбитых ноговицах, он пытался вырваться, но его уже крепко держали под руки с двух сторон. Лицо малайки показалось Лыкову как будто знакомым… Девушка же поразила Алексея своей притягательной хрупкостью: тоненькая, белокожая, с огромными черными глазами, она вцепилась в брата (а было очевидно, что это брат и сестра) и закричала в отчаянии:
— Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите!
Её тут же, без церемоний, ударили по лицу, и этого Лыков уже не стерпел. Если бы мордовали только парня, пусть даже четверо одного, он бы отвернулся и ушёл. В чужом городе, в сердце каторги, имея трудные задания и от Лобова, и от Департамента полиции, он не мог себе позволить ввязываться в чужие беды. Но бить женщину Лыков, как солдат, не дозволил и сразу развернулся на крик.
Улица, разумеется, тут же опустела, редкие прохожие, отворачиваясь, быстро проходили мимо. Малайка скрипнул зубами и кинулся было на обидчика сестры, но ничего не мог поделать. Верзила с бычьей шеей, ростом не ниже Пересвета, схватил его за волосы:
— Не крути зенками-то! Лука Лукич таку честь вам оказал, бусурманам, деньги уж проплачены… Бери ноги в руки да чеши к братану за своей долей!
— Что брат? За какой долей? — спросила девушка звенящим от напряжения голосом.
— Братан твой согласие полное дал и деньги, пятьсот рублёв, уже получил, — терпеливо объяснил верзила. — Так что, мы тебя забираем не словно мазурики какие, а по праву.
— А я согласия не давал и не дам! — закричал малайка и рванулся изо всех сил. Но тут же страшный удар под дых свалил его на землю. Девушка закричала, кинулась подымать, но её схватили и потащили к пролётке.
Тут-то и подоспел Лыков.
— Бузуй, — окликнул старшего один из варнаков. — тут какой-то лезет…
Гигант оглянулся и сверху вниз пробасил:
— Чево, братское чувырло, суёшься? Сгинь сей же миг!
«Сашка-Бузуй, тот самый, — отметил про себя Алексей. — А Лука Лукич, стало быть, решил пополнить свой гарем черкешенкой».
— Я, дозвольте представиться, из комитета по утаптыванию мостовых.
— Чё? — смешался маз и тут же от мощного удара в челюсть влетел в забор. Проломил своей тушей несколько досок и завалился внутрь, так, что на улице остались только его ноги в огромных сапогах со щегольскими галошами. Трое варнаков бросились на Алексея, но одного, не вставая, ухватил за лодыжки и повалил — вот молодец! — кавказец. Оставшуюся парочку Лыков быстро разложил по дороге, и, хотя ему успели разбить губу, враг был повержен и обескуражен. Когда брат с сестрой и их неожиданный защитник уходили, варнаки со стонами ворочались в пыли, а Бузуй вообще не подавал признаков жизни.
— Пойдёмте быстрее, — тянула Лыкова за рукав девушка, испуганно оборачиваясь назад. — Они сейчас встанут и нас догонят!
— Не встанут, — со знанием дела отвечал ей Алексей. — А когда встанут, то уж точно не погонятся…
— Вы нажили из-за нас врагов, — сказал малайка, внимательно заглядывая сыщику в глаза. — Это очень опасные люди, они тут всем заправляют. Лучше вам уехать из города побыстрее; а за помощь спасибо!
Лыков отметил про себя, что и брат, и сестра говорят по-русски очень правильно, почти без акцента, что так редко встречается среди кавказцев. И подумал ещё, что девушка очень красива.
— Я так и так уеду отсюда завтра-послезавтра, за меня не беспокойтесь. Вы-то как дальше будете? Дело, конечно, не моё, но, кажется, ваш старший брат продал вашу же сестру Свищёву и уже получил за это деньги. Я прав?
Кавказец мгновенно покраснел, как свёкла, а девушка смущенно опустила глаза.
— Это он по глупости… я с ним объяснюсь, мы вернем эти деньги, — пробормотал парень.
— Да, да, это у него терпение уже кончилось, — подхватила с жаром его сестра. — Ему деньги очень-очень нужны, он их на Кавказ посылает!
— Пойдемте сядем где-нибудь, поговорим; возможно, я смогу вам чем-то помочь, — оборвал объяснение Лыков. И они пошли к ним домой.
Брат с сестрой жили на Говнюшкиной улице[135] в Юрдовке — еще одной слободе Нижней Кары, мало чем отличающейся от Теребиловки. Не случайно «юрдовками» по всему Забайкалью звали притоны «с обслуживанием»[136]. Пока шли — увидели две драки и встретили с десяток пьяных, а было только десять часов утра. Как она тут живет, думал Лыков, искоса поглядывая на девушку. Разве тут ей место? Брат хоть и смел, но еще очень молод — какая от него защита; а тот, второй, родную сестру за деньги продал! да…
Наконец пришли в какую-то развалюху с провалившейся гонтовой крышей, но внутри неё оказалось на удивление чисто. Представились друг другу: парня звали Имадин, а его сестру — Хогешат. Они оказались чеченцами и приехали сюда следом за старшим братом Самболатом, получившим три года каторги. Срок свой он уже отбыл, вышел на поселение и собирал теперь деньги, чтобы бежать на родину.
— Что он совершил?
— Он канлы.
— Канлы? А, понимаю. Он убил человека своего рода и общество его прокляло. Так?
— Да. Канлы — это… как по-русски? отверженный. Любой из тейпа может его убить. Дом наш сожгли, а нас с сестрой прогнали из аула.
— Вас-то за что? Обычно канлы распространяется только на убийцу.
— Обычно да, но Самболат убил не простого чеченца, а сына тейпанан хьалханга.
— Сына главы тейпа?
— Да. Брат очень вспыльчивый, особенно, когда выпьет слишком много бузы; вот и зарезал парня в драке. После этого ему, конечно, пришлось бежать. У нас в Чечне очень бережно относятся к своему народу. Все понимают: убитого уже не вернуть и кровь за кровь ничего не исправит, только уменьшит число чеченцев на земле. Поэтому родственники стараются примирить противников, а канлы пока скрывается в другом ауле. Это очень распространено: аулы буквально обмениваются такими беглецами, и почти в каждой деревне живет какой-нибудь канлы. Обычно примирение в конце концов происходит. Убийца, в саване и без папахи является в дом к старшему из рода убитого им человека и просит прощения. Дарит при этом коня, оружие, материю женщинам… Его прощают и он становится кон-кардашем — кровным братом. Он должен теперь чаще заходить на могилу своей жертвы, заботиться о его семье, с оружим в руках защищать его дом. Старики уже почти договорились о прощении Самболата, но он ранил ещё одного человека…
Наконец пришли в какую-то развалюху с провалившейся гонтовой крышей, но внутри неё оказалось на удивление чисто. Представились друг другу: парня звали Имадин, а его сестру — Хогешат. Они оказались чеченцами и приехали сюда следом за старшим братом Самболатом, получившим три года каторги. Срок свой он уже отбыл, вышел на поселение и собирал теперь деньги, чтобы бежать на родину.
— Что он совершил?
— Он канлы.
— Канлы? А, понимаю. Он убил человека своего рода и общество его прокляло. Так?
— Да. Канлы — это… как по-русски? отверженный. Любой из тейпа может его убить. Дом наш сожгли, а нас с сестрой прогнали из аула.
— Вас-то за что? Обычно канлы распространяется только на убийцу.
— Обычно да, но Самболат убил не простого чеченца, а сына тейпанан хьалханга.
— Сына главы тейпа?
— Да. Брат очень вспыльчивый, особенно, когда выпьет слишком много бузы; вот и зарезал парня в драке. После этого ему, конечно, пришлось бежать. У нас в Чечне очень бережно относятся к своему народу. Все понимают: убитого уже не вернуть и кровь за кровь ничего не исправит, только уменьшит число чеченцев на земле. Поэтому родственники стараются примирить противников, а канлы пока скрывается в другом ауле. Это очень распространено: аулы буквально обмениваются такими беглецами, и почти в каждой деревне живет какой-нибудь канлы. Обычно примирение в конце концов происходит. Убийца, в саване и без папахи является в дом к старшему из рода убитого им человека и просит прощения. Дарит при этом коня, оружие, материю женщинам… Его прощают и он становится кон-кардашем — кровным братом. Он должен теперь чаще заходить на могилу своей жертвы, заботиться о его семье, с оружим в руках защищать его дом. Старики уже почти договорились о прощении Самболата, но он ранил ещё одного человека…
— Будучи в бегах? Он, что, додумался ранить жителя того аула, который его приютил?
Имадин кивнул головой.
— Он… вздорный человек?
— Он несчастный человек из-за своего дурного характера, и нас с сестрой тоже сделал несчастными. Но Самболат наш старший брат, мы не можем его бросить. Когда он ранил того, второго человека, ему пришлось признаться в этом и сдаться властям, иначе люди убили бы его. Больше ни один аул в Чечне не давал ему укрытия. Так мы втроём оказались в Сибири. Но он все три года посылал деньги на лечение раненого им джигита, и теперь его готовы простить. Поэтому ему очень нужны сейчас деньги на побег.
— И для этого он продал Свищёву собственную сестру.
— Хогешат никуда не пойдет! Я заставлю Самболата вернуть эти пятьсот рублей. Мы пойдем с ним искать золото… мне рассказали про одно хорошее место на Нерчугане.
— Пока вы его там моете, Хогешат увезут в «губернаторский дворец».
— Мы возьмем её с собой! Нет, мы спрячем её у кержаков, они ненавидят Бардадыма и помогут нам!
Слушая детский лепет малайки, Лыков напряженно думал. Он не знал, как помочь этим красивым и несчастным людям; у него и без них хватало забот. Но отдавать Хогешат «губернатору»? Надо пока спрятать их где-нибудь с помощью Саблина, дать немного денег, а на обратном пути из Желтуги забрать. Куда забрать? Потом придумаю, куда; сейчас главное их укрыть, сказал сам себе Алексей, не в силах признаться, что не хочет терять Хогешат из виду. Чёрт, влюбился я, что ли? как в книжках, с первого взгляда? Этого сейчас только не хватало! И перед Варенькой Нефедьевой неловко… Он же, вроде, как её любит? Или уже нет?
Лыков порылся в карманах, выложил на стол два кредитных билета.
— Здесь сотня. Больше я пока дать не могу. Мне надо съездить в одно место по делам, и вернуться; на это уйдет четыре дня. Приеду с деньгами и очень скоро отправлюсь назад, в Россию; могу взять вас двоих с собой. Брата не возьму… Доедем вместе до Казани, оттуда уже не трудно будет добраться вам до Кавказа. Но на эти четыре дня вы должны надежно спрятаться и ждать меня в укромном месте. Хватит вам этих денег, чтобы исчезнуть на время?
Хогешат и Имадин недоверчиво смотрели и на банкноты, и на Алексея.
— Ну?
— Почему вы нам помогаете? И… мы очень долго не сможем вернуть вам эти деньги.
— Помогаю потому, что неправильно отдавать Хогешат этому упырю. А деньги можете возвращать хоть двадцать лет — главное, благополучно исчезнуть отсюда. Пока объяснитесь с вашим вспыльчивым братом — где он, кстати? — и найдите, куда спрятаться. Завтра в шесть часов дополудни приходите к дому Саблина. Знаете такого? Служит писарем в канцелярии района. Я живу у него. Скажете, где вас искать, получите еще некоторую сумму — и прячтесь, ждите меня. Вот ему, а не Хогешат!
И сыщик сложил из пальцев серьёзный кукиш. Девушка прыснула, юноша весело рассмеялся; тут раскрылась дверь, и Лыков увидел… Самболата Алибекова, своего кровника, чеченского абрека, который в 1878 году поклялся отомстить ему за убитого старшего брата.
— Так вы Алибековы? — только и спросил Лыков, и встал, сжав кулаки.
Абрек, опешив на секунду, буквально впрыгнул в комнатку и разразился бранью на чеченском языке. Бритый наголо, с черной большой бородой и бешеными глазами, он дико жестикулировал, орал что-то брату с сестрой, тыкал пальцами в Алексея и потом чиркнул себя красноречиво ногтем по горлу. Алексей понял, что Самболат объясняет им, что этот гяур зарубил их брата Джамболата и потому является лютым врагом всех Алибековых… Тогда он повернулся к Хогешат, посмотрел в её сразу потускневшие глаза, и сказал:
— Я убил его в честной бою. Могло быть и наоборот… Пойми это, и убеди Имадина. Вам надо бежать, а пока хотя бы спрятаться, и только я один могу и готов вам в этом помочь. Жду утром, как говорил. И не верь человеку, который торгует собственной сестрой!
Повернулся к абреку, топнул грозно ногой — тот сразу же отскочил — и вышел вон.
Лыков решил отыскать Свищёва и задать ему несколько вопросов. По словам Ивана Богдановича, Бардадым всегда по утрам завтракал в лучшем нижнекарийском трактире «Лимпопо». Трактир этот по совместительству являлся так же и публичным домом, в котором трудились дочери и жёны арестантов, приехавшие за ними в Сибирь. Так называемые пришлецы были самыми нищими на всей каторге: казенного довольствия им не полагалось, работы никакой в городе не было, вот они и выкручивались, кто как мог. Поваром в «Лимпопо» состоял присланный за убийство из ревности француз, ученик самого Оливье, поэтому здесь столовалась вся местная головка. Владел заведением через подставных лиц полковник Потулов.
Войдя внутрь, Лыков сразу же опознал «губернатора». Среднего роста, грузный, с короткой и редкой седой бородой и прямым пробором на лысеющем уже черепе; одет в чёрный сюртук и, почему-то, сризовые[137] штаны, а на сапогах, несмотря на летнюю жару, меховые кеньги. Взгляд высокомерно-брезгливый, безынтересный. Бардадым сидел посреди зала и вяло поедал рыбное тельное, запивая его коньяком. У окна здоровенный парень в новой ярко-зеленой венгерке жевал «серку»[138] и азартно играл на китайском бильярде с наклонным столом. Вид у парня был туповатый, но боевой. Учитывая его рост — никак не менее двенадцати вершков[139] — Алексей решил, что это Юс Большой. Кроме этих двоих, в заведении никого больше не было.
Лыков сел в углу, спросил портвейну, хлебцы с жареными мозгами и газетку посвежее. Выглядел он как заурядный торговый человек средней руки. Юс осмотрел его очень внимательно, не обнаружил ничего для себя интересного и опять вернулся к бильярду.
Так они и сидели с четверть часа, занимаясь каждый своим делом. Бардадым бесцеремонно чавкал и рыгал на весь трактир. Доев, он поковырял спичкой в зубах, вздохнул и не спеша отправился в уборную. Лыков продолжал читать газету, потом вдруг ойкнул и схватился за живот. Охранник тут же оглянулся на него. Алексей согнулся пополам, пробормотал: «Пресвятыя Богородицы…» и семенящей походкой устремился в ретирадное.
— Эй, дядя, ты куда это собрался? — грозно окликнул его Юс Большой.
— Чем тут у вас кормят, отравители! — на ходу сердито сказал Лыков, продолжая движение.
— Ты туда не ходи, — мигом преградил ему путь парень в венгерке. — Вот сейчас большой человек выйдет, тогда и зайдешь.
— Ой, святые угодники! Мочи моей нет! — взвизгнул Лыков и проворно обежал телохранителя. — Ты, ежели так, со мной иди, а ждать я боле не могу.
И он заскочил в уборную. Бардадым стоял перед рукомойником и задумчиво чесал брюхо. Недовольно оглянулся на вошедшего; следом вломился огромный Юс, сразу заняв собой половину помещения, и сказал, оправдываясь:
— Никак было не можно, Лука Лукич, живот у него схва…
И не договорил — Лыков нанес ему страшный удар снизу вверх по дуге в челюсть, который англичане называют «уперкоте». Что интересно, удару этому его научил мордвин Иван Иванов, рабочий ассенизационнго обоза и лучший в Нижнем Новгороде кулачный боец… Свищёвский телохранитель подпрыгнул на поларшина и даже как будто завис на секунду в воздухе, после чего с грохотом рухнул без чувств на пол.
И он заскочил в уборную. Бардадым стоял перед рукомойником и задумчиво чесал брюхо. Недовольно оглянулся на вошедшего; следом вломился огромный Юс, сразу заняв собой половину помещения, и сказал, оправдываясь:
— Никак было не можно, Лука Лукич, живот у него схва…
И не договорил — Лыков нанес ему страшный удар снизу вверх по дуге в челюсть, который англичане называют «уперкоте». Что интересно, удару этому его научил мордвин Иван Иванов, рабочий ассенизационнго обоза и лучший в Нижнем Новгороде кулачный боец… Свищёвский телохранитель подпрыгнул на поларшина и даже как будто завис на секунду в воздухе, после чего с грохотом рухнул без чувств на пол.
Бардадым, нимало не испугавшись, посмотрел теперь на Лыкова с некоторым интересом.
— Ловко! — одобрил он. — Утопил дурак щуку… А дальше чево?
— Поговорим маленько, Лука Лукич?
— Да можно… Кто таков будешь-то?
— В прохожем ряду ветром торгую. Алексей Николаевич Лыков, послан к вам из Петербурга господином Лобовым задать несколько вопросов.
— Лобова помню. Серьёзный мужчина. Только он далеко, а здесь я все решаю — без меня тут и ворона не каркнет. Что за вопросы?
— Пропали два наших «золотых фельдъегеря», и вместе с багажом. Не поскажете, где они могут быть?
— Дурак ты, Лыков, и Анисим Петрович твой дурак, — огорчился Бардадым. — Здесь, вишь ли, тайга: медведи, волки, а на востоке и тигры имеются. Люди каждый день пропадают. Кто ж тебе ответит точно на такой вопрос?
— Так без вас же здесь даже ворона не каркнет! Кому же знать, как не вам?
— Ишь подловил… Ладно. Думаю, побили ваших ребят «духовые». Мишка Почечуй аккурат в марте нежданно разбогател, и похвалялся на «юрдовке» в Троицкосавске, что барно подкрепился на каких-то прохожих. Но точно — точно никто не скажет, потому — тайга!
— Я проверю ваше предположение, Лука Лукич, и ежели оно не подтвердится, приду еще раз.
— А приходи, встретим… — лениво отмахнулся Свищев.
— Далее. Иван Богданович Саблин говорит, вы с него денег требуете, работу работать мешаете. А ведь он человек Лобова. Войны хотите?
— Опять дурак, — в конец расстроился «губернатор». — Какая у меня с тобой может быть война? Я пальцем только щёлкну — и тебя не станет. Прямо посреди улицы, при свете дня зарежут и свидетелей никого не найдут. Ты о чем мне бубнишь, Лыков? Одна была песня у волка, да и ту перенял…
— Пока что всё наоборот: это я сейчас щёлкну и у тебя, старого душегуба, башка в угол отлетит, — начал уже сердиться Алексей.
— Не мели зря языком, щенок! Тебе сначала в Желтугу съездить надо, концы найти. Ежели со мной что сейчас сделаешь — даже из города не выберешься; перехватят и кончат. Поэтому я в полной безопасности. А уж на обратном пути ты ко мне на ширмака не подъедешь… Запомни и Лобову передай — ежели живой останешься — что здеся командую я. Из Питера войска не нашлёшься. Лобов закрутил свою «Этапную цепочку» на моей земле, деньги гребёт лопатой, а делиться не хочет. А придётся! Или я тут…
На этих словах Юс Большой очнулся и попытался встать. Лыков без церемоний сунул ему кулаком в ухо, и тот снова завалился на бок.
— …такое ему устрою! А с этими егерями? Я предлагал ему свою охрану, всего за десять процентов. Тогда вашу почту никто бы пальцем не тронул. А он пожадничал. Ну, и получил то, что иначе и быть не могло. Потому — тайга! Если Лобов хочет зарабатывать на моих землях — пущай платит процент. Если хочет войны — ну, об этой глупости даже говорить время жалко. За семь тыщ верст какая тут ему война? Эх, совсем вы там, в Питере, разума лишаетесь… А Саблину я и так жизни не дам, а станет елозить — к доске привяжу.
— Последний вопрос. Ты купил черкешенку, молодую девчонку, ховут Хогешат.
— И чево?
— Тебе вернут деньги. Не трогай её. Они с братом возвращаются на Кавказ — пусть едут.
Тут Бардадым мгновенно разъярился, как носорог: лицо налилось кровью, ноздри раздулись, глаза чуть не вылезли из орбит.
— Ты!..нищеброд! богова ошибка! Ещё смеешь мне такие условия ставить? Мне! Мне!!
— Успокойся, Лука, не ровен час удар хватит, — попробовал успокоить его Лыков. — Итак за тебя черти на том свете три года провиант получают.
Но Бардадым уже и сам понял, что роняет себя, и снова сделался величественно-сонным.
— Ну, бывай, Лыков. До следующей встречи. Встреча та будет в «губернаторском дворце», и Хогешат спляшет нам на ней танец живота. Приглашаю. А Луке Лукичу Свищёву здесь не отказывают; в случае чего, на веревке, но приводят… Это ты Юса Большого уделал, он чувал[140]; поглядим, что запоёшь, когда Маленький за тебя возьмется!
— Смотри и ты, дрянцо с пыльцой. Где я пройду — там три года куры не несутся. И в следующую нашу встречу я уж тебя исповедаю…
Алексея так и подмывало заехать Бардадыму на прощанье в глаз, но он знал, что делать этого нельзя, а потому сплюнул и ушел.
Из «Лимпопо» Лыков направился прямо в магазин Сицкина. Парень в венгерке скоро очнется, Стогомет давно уже очнулся; как начнут они гонять питерского богатыря по всей Каре, а у того даже завалящего револьверишка нет…
Сицкин оказался настоящим иудеем: бойким, развязным, настойчивым в желании что-нибудь продать. Давидовы сыны вообще не терялись в Сибири. Город Каинск был почти целиком населен только ими: в ермолках, лапсердаках, с пейсами, евреи толпами ходили по улицам, словно это Могилев, а не каторга! Каинск сделался главным пушным складом империи, откуда весь товар уходил на Лейпцигскую ярмарку к германским единоверцам. Другой сибирский город, Баргузин, также завоеванный ссыльными евреями, был сильно замешан в торговле ворованным золотом.
Когда Мордух понял, что покупателя интересует только оружие, он поцокал языком и что-то крикнул в подсобную комнату. Послышались тяжелые шаги, и вышел высокий, прямой горец в бешмете с серебряными газырями, с зорким и умным взглядом.
— Вах?
— Нужны две модели. Первая: длина ствола не менее семи дюймов, в барабане не менее шести зарядов, калибр не ниже 41-го по американскому исчислению.
Горец подумал секунду, нагнулся, порылся под прилавком и выложил армейский «адамс» и русскую модель «форхэнд-вадсворта».
— У «вадсворта» экстрадирование гильз, помнится, поочередное?
— А?
— Гильзы вынимаются по одной?
— Угу.
— Тогда «адамс». Вторая вещь должна быть небольшой, карманной, но мощной.
Горец опять порылся под прилавком и снова вынул два револьвера: «сент-этьен агент», французскую полицейскую модель, и хорошо знакомый сыщику «смит-вессон» образца 1880 года с укороченным стволом. Их сделали в Туле ограниченное количество, всего восемьсот штук на всю Россию, исключительно для чинов сыскной полиции, и вот — один оказался в еврейской лавке колониальных товаров в Нижней Каре!
Лыков попросил плоскогубцы и выкрутил из затвора «смита» ступор полувзвода, мешающий в бою быстрой изготовке к стрельбе. Так делали все, использовал эту модель.
— Малхомовес![141] — уважительно пробормотал кавказский человек, и только теперь Алексей понял, что перед ним даг-чафут, горский еврей, какие в небольшом количестве издавна населяют Табасаранский округ Дагестанской области.
В итоге Лыков ушел из лавки с тремя револьверами (Челубею он купил мощный «трэнтор» сорок пятого калибра) и шестью пачками патронов. С самого Петербурга он впервые вновь обзавелся ооружием, и стал от этого несколько веселее. Заодно купил провизии на дорогу: гороховый и мясной порошки в запаяных банках, муку, крупы, клюквенный экстрат, чай, сахар и галеты.
Когда Алексей вернулся в дом Саблина, ни хозяина, ни Челубея ещё не было. Вскоре они появились, но не надолго. Поужинали солёным омулем с чёрной кашей[142] и снова ушли, наказав Лыкову ложиться спать, не дожидаясь их.
В Нижней Каре Яков неожиданно и сильно изменился. До сих пор он ставил себя по отношению к Лыкову в положение как бы ученика, второго номера. Это понятно: Алексей, видевший уже и войну, и тюрьму, был более опытен и, что еще важнее, более уверен в себе. Челубей, при всей своей огромной физической силе и здоровом нахальстве, не имел настоящего куража. В душе сомневаясь в себе, он пытался скрыть это развязностью, получалось только хуже… Наблюдая за ним все это время, с мая по июль, Лыков понял, что Челубей словно готовится перейти некую черту. Так иногда человек стоит на берегу реки, хочет прыгнуть — и не решается. Что это за рубеж, было для Алексея загадкой. Убийство? Нет. В Москве, на глазах у него, Яков застрелил человека и бровью не повёл. Окончательный разрыв с обычной, до-лобовской жизнью? Но он уже третий год служит у Анисима Петровича. Была в этом стройном, привлекательном богатыре какая-то гниль, червоточина, какая-то угрюмая тайна. Недашевский был неплохо образован и получил, видимо, некоторое воспитание. Он свободно говорил по-французски и по-немецки, разбирался в химии и астрономии, не выносил непечатной брани и грязных рук. Когда-то, по его собственным словам, он учился в кадетском корпусе, мог бы стать офицером, а вышел в бандиты. Так же, как Озябликов, из-за обиды на общество? Лыков чувствовал в нем опасную недорешённость: то ли он злодей, то ли еще не совсем…
А сегодня Челубей весь день занимается какими-то делами, не посвящая в них Лыкова. У него действительно оказались секретные инструкции и особые полномочия. Когда он заметил обиду со стороны Алексея, то просто сказал:
— Так надо. Есть один секрет, который ты не должен пока знать. Слишком мало времени ещё служишь у Анисима Петровича. Придет время — всё узнаешь.
Вернувшись в саблинский дом, Лыков до вечера собирался в дорогу. Вычистил и зарядил оружие, уложил патроны, деньги, спички, пищевые припасы, одеяла и прочий необходимый скарб. В одиннадцать лег спать. Сожительница Саблина, толстая сорокалетняя Авдотья, присланная из Вологодской губернии за отравление снохача-свекора, постелила ему в летней кухне. Уставши за день, Лыков мгновенно уснул. Он долго плутал в каких-то обрывках сновидений, без системы и смысла. Потом вдруг увидел отца, сбивающего лопатой лёд во дворе их дома в Благовещенской слободе. По времени это было до ухода Алексея на войну, когда он доканчивал последний класс гимназии. И раньше он видел отца во сне, но словно бы в прошлой жизни. Теперь было по другому. Лыков понимал, что отец давно умер, осознавал, что это сон, что он дремлет и скоро проснется; жалел, что о многом не договорил с батюшкой и молча с любовью смотрел на него. А отец отставил лопату и так же молча улыбался сыну. Они даже поговорили о чём-то незначительном, и отец погладил Алексея по голове. Потом он исчез и замелькал бессмысленный калейдоскоп, и потом вдруг появился Буффало.
— Фёдор, и ты пришёл! — обрадовался Алексей. — Какой хороший сон…
Но Буффало был серьёзен и неулыбчив.
— Алексей! — сказал он тревожно. — Проснись, немедленно проснись!
— Федор, а ты знаешь, что у тебя ещё один сын есть? — хотел обрадовать его Лыков. — Большой уже, и очень на тебя похож; славный парень.
— Некогда теперь, Алексей, потом расскажешь. Тебя хотят убить. Немедленно проснись!
И Лыков проснулся, сразу, без перехода. И сразу же услышал сдерживаемое дыхание и почувствовал присутствие в комнатке другого человека. Начинало светать, в сумерках проступали контуры предметов, и в углу Алексей увидел силуэт. Вскочив, как на пружинах, он принял боевую стойку, выставив вперед кулаки. Человек — а это оказался Самболат Алибеков — тут же, не раздумывая, бросил нож и кинулся на улицу; Алексей рванул за ним. Выскочив за калитку, Лыков обнаружил, что вдоль улицы к нему бегут Хогешат с Имадином. Спешат, запыхались и машут руками, а их брат улепётывает в другую сторону.
— Он что у вас, только спящих может резать? — гневно закричал он. — Настоящий джигит!
Молодые люди уже добежали до него, но подойти не решились, стали поодаль.
— Мы… догадались, куда он собрался… слишком поздно! — выдохнул Имадин. — Извини… не успели бы… Я не сказал тебе вчера, постыдился: Самболат дурной человек. Трудно такое говорить о старшем брате… но это так… Мы с сестрой много из-за этого страдали и решили: всё, хватит! Вчера был разговор о Хогешат: он хотел отвести её к Бардадыму, а я не позволил; чуть не подрались… Тогда Самболат решил убить тебя. Думал, наверное, поднять этим уважение к себе у абреков… Еще раз извини — мы не успели, но очень рады, что у него не получилось. И — он нам больше не брат.
— Ладно, — примирительно сказал Алексей. — Вы двое ни в чём передо мной не виноваты. Скажите лучше, нашли, где спрятаться на эти четыре дня?
— Да. Нас укроют двоеданы[143]. Зимовье Буслейское, между Нерчей и Куенгой, в восьмидесяти верстах отсюда к западу. На площади есть церковная лавка, там сидельцем Диомид. Он нас отвезет и там оставит; когда вернешься, разыщи его, он объяснит дорогу.
— Вот это славно! — обрадовался Лыков. — Не тяните только, уезжайте как можно раньше, а то Самболат сдаст вас Бардадыму. Вот ещё сто рублей, пригодятся.
Тут со стороны огорода бесшумно появились Челубей с Саблиным и воззрились на кавказцев: Яков удивленно, а Иван Богданович недовольно. Алексей вытолкал брата с сестрой за калитку и подошел к ним.
— Какая красивая! Кто это такая? — наскочил с расспросами заинтригованный Челубей, но Саблин оборвал его:
— У вас, Алексей Николаевич, способность наживать себе врагов. Бузуй в лазарете с сотрясением мозга, а Юс Большой бегает по городу со свинцовой трубой, вас разыскивает. Пора вам отсюда уезжать для вашей же пользы.
— Вещи я все собрал; когда выезжаем?
— Да прямо сейчас. Повозка на огородах. Пока рано, надо вырваться из Нижней Кары. Жду вас обратно через четыре дня на пятый…
Глава 25. Осиное гнездо
Майор Таубе лично привез письмо, полученное им на «Крыше Мира», в столицу. Британцы налаживали канал связи из Тибета с Петербургом, с привлечением офицера российской армии — в этом следовало разобраться.
В тихом внутреннем корпусе Военного министерства Енгалычев выложил перед ним на стол формуляр поручика Громбчевского. Родился 15 января 1855 года в Ковенской губернии. Отец выслан в Сибирь за участие в восстании 1863 года; имение конфисковано в казну. Бронислав окончил в Варшаве русскую гимназию и был принят в Петербургский горный институт, где получил основы знаний в геологии и картографии. Не закончив курса, поступил в 1873 году на военную службу в Кексгольмский Гренадерский Императорский Австрийский полк, откуда был командирован в Варшавское юнкерское училище. Закончил его по первому разряду, но в гвардию, по неимению средств, не вышел. В 1876 году Громбчевский был переведён, по собственной просьбе, в 14-й Туркестанский линейный батальон; состоял ординарцем при М.Д.Скобелеве, затем при князе П.Л.Витгенштейне (ныне служащем в Благовещенске). Участвовал в Алайском походе 1876 года и штурме Самарканда в 1878 году; награждён орденами Анны 3-й степени и Станислава 4-й степени с мечами. В настоящее время — старший чиновник особых поручений при начальнике Ферганской области. В совершенстве знает фарси, сартский (узбекский) и таджикский языки; награжден Cеребряной медалью Императорского русского географического общества за тысячеверстную сьемку ранее неизвестного района Кашгарии с городом Хотан. Отзывы начальства — самые положительные.
Письмо от капитана Янгхазбэнда, подписанное «купец Петров», послали по назначению. Оно было адресовано в магазин по продаже составов для истребления насекомых с помощью огнестрельного оружия, что в 5-й линии Васильевского острова. Между строк рядового делового отношения симпатическими чернилами были вписаны вопросы о планах МИДа и Военного министерства в отношении желаний эмира Афганистана захватить княжества Шуган и Рушан. Вопросы были подписаны сэром Чарльзом Макгрегором, генерал-квартирмейстером Британской Индийской армии и начальником ее Разведывательного департамента. Самый характер этих вопросов явно указывал, что в обоих упомянутых российских министерствах у британцев имеются агенты!
Но особо настораживала особняком вписанная фраза: «Передайте Владимиру, что он определенно может обещать Лобову нейтралитет Китая в отношении разработок на Жел-Тэ на ближайшие три года. Пусть поспешит с реализацией известного плана». Неужели имелся в виду тот самый Лобов, «король» преступного мира Санкт-Петербурга, о котором недавно рассказывал Благово? А Жел-Тэ — это речка Желтуга, куда командировали «демона» Алексея Лыкова! Вот так так… В огороде бузина, а в Киеве дядька. Кто же тогда Владимир?
За магазином в 5-й линии установил плотное, но аккуратное наблюдение. Разведка сняла квартиру в доме напротив, и четыре офицера в статском, при двух пролетках во дворе, дежурили там день и ночь.
Первым пришел бороться с насекомыми давний знакомый генерала Енгалычева сэр Адриан Хинтерроу. Этот британский подданный уже пять лет держал в Петербурге представительство компании «Труццарди энд Нойгебауэр», торгующей балатой и гуттаперчей. Хинтерроу попал в поле зрения разведки на прошлую Пасху, когда проиграл три тысячи рублей столоначальнику из Азиатского департамента МИДа. Такие проигрышы всегда наводят на нехорошие мысли… За британцем начали поглядывать и выяснили, что он до смерти любит обедать с офицерами из Военно-Инженерного управления Военного министерства, причем всегда оплачивает счёт за всю кампанию. Окончательно сэр Адриан попался месяц назад: след от перехваченных Таубе на Памире секретных чертежей русской подводной лодки привел прямо в «Труццарди энд Нойгебауэр».
Торговец балатой посетил магазин, а через минуту туда же заскочил и Збышко-Загура, ещё один заочный приятель генерала с недавних пор. Спустя четверть часа англичанин вышел, а поляк остался. И вскоре внутрь уверенно зашли низенький бородач с непропорционально большой головой, рука об руку с… подполковником Судейкиным. Жандарм, как и его спутник, был в партикулярном платье.
После этого на двери магазина появилась вывеска «Закрыто до завтра», и в течении часа никто на улицу не выходил. Наконец, появились все трое сразу: бородатый господин дружески простился с инспектором секретной полиции и его помощником, и ушел по направлению к Бирже, игриво помахивая на ходу тростью; слуги закона уехали в экипаже.
Торговец балатой посетил магазин, а через минуту туда же заскочил и Збышко-Загура, ещё один заочный приятель генерала с недавних пор. Спустя четверть часа англичанин вышел, а поляк остался. И вскоре внутрь уверенно зашли низенький бородач с непропорционально большой головой, рука об руку с… подполковником Судейкиным. Жандарм, как и его спутник, был в партикулярном платье.
После этого на двери магазина появилась вывеска «Закрыто до завтра», и в течении часа никто на улицу не выходил. Наконец, появились все трое сразу: бородатый господин дружески простился с инспектором секретной полиции и его помощником, и ушел по направлению к Бирже, игриво помахивая на ходу тростью; слуги закона уехали в экипаже.
Поручик Артлебен, загримированный франтом с сильной претензией, на «извозчике» военной разведки начал слежку за неизвестным. Тот привел его уже поздно вечером, после Гостиного двора и шантана, в «Яковлевку» — огромный доходный дом возле Александровского рынка.
Показав дворнику отлично сработанный документ агента сыскной полиции, Артлебен выяснил, что бородач именуется Нестором Ильичом Суворовым и проживает с середины марта в хорошей пятикомнатной квартире на третьем этаже. Господин не бедный и весёлый: водит иногда к себе женщин известной профессии, но из числа дорогих («издали прямо барыни», выразился дворник); иных знакомых не принимает. Трудится, видать, по тоговому делу, потому, отсутствует на квартире с утра до вечера, часто даже по неприсутственным дням.
Утром «хвост» уже ждал Суворова (или кто он там?) на выходе. Опытный филер, старший унтер-офицер из команды охраны Главного штаба, водил его по Петербургу и окрестностям до самого вечера. Тот купил шесть дестей бумаги и каучуковый шрифт, и отвез все это к Нарвской заставе. Встретился там с двумя мужчинами подозрительного вида: нервные, все время оглядывались, похожи на начинающих бомбистов. Пообедал Суворов в «Нижегородском», в обществе дамы, явно чьей-то отбившейся от рук жены, причём в расходах не стеснялся. День закончил на скачках; выиграл.
За время его отсутствия на квартире в «Яковлевке» сделали обыск и обнаружили удивительные вещи. Руководил поисками сам многоопытный Таубе, и открыл к вечеру все три тайника. В общей массе обнаружили: девять тысяч рублей денег; четыре российских паспорта и один британский (настоящий!), оформленные на разные имена; схему передвижения некого лица; выписку из формуляра штабс-капитана Сергея Васильевича Дегаева и гранки антиправительственной статьи с чьими-то правками. Внимательно изучив схему, Таубе установил, что на ней изображена дача министра внутренних дел на Аптекарском острове. В двухстах примерно саженях от нее была отмечена полпивная, нарисован смешной человечек с каким-то предметом в руках, поставлен красными чернилами крест и приписано: «Бум!». Покушение на графа Толстого, приуготовляемое агентом его подчиненного, подполковника Судейкина? Но не может же такого быть… Тогда что это?
Окончательную путанницу внесло письмо на куске шёлка, обнаруженное в подкладке одного из сюртуков Суворова-Дегаева, висевших в шкафу. Черной тушью, очень аккуратно и разборчиво там было выведено:
«Податель сего, Сергей Васильевич Дегаев, состоит на службе в секретной государственной полиции. Всем чинам жандармерии и общей полиции надлежит оказывать ему, по его просьбе, полное и незамедлительное содействие.
Подписал: Инспектор секретной полиции, Заведующий Санкт-Петербургским Отделением по охранению общественного порядка и спокойствия
ОКЖ подполковник Судейкин».
Характерные завитушки на буквах «С» и «д», одинаковые на подписи под этим документом и на правке антиправительственной статьи, указывали руку одного человека, а именно самого Судейкина!
Получалось, что жандармский штаб-офицер руководил своим агентом в революционной среде, цензурировал его прокламации, а тот при этом затевал покушение на министра внутренних дел…
Когда Енгалычев посмотрел эти бумаги и послушал мысли вслух барона Таубе, то отдал короткий приказ:
— Арестовать мерзавца!
В одиннадцатом часу ночи в секретную резиденцию Военно-Учёного комитета в Мытнинском переулке был доставлен закованный в наручники Дегаев. К этому времени уже было выяснено, что он действительно отставной штабс-капитан, служил по конной артиллерии и был вынужден уйти в отставку в связи с оппозиционными убеждениями. 20 декабря прошлого, 1882 года был арестован в Одессе на конспиративной квартире «Народной Воли», а 14 января этого года, по пути в суд, бежал.
Слегка помятый, встревоженный, но отнюдь не растерянный, Дегаев предстал перед Енгалычевым и Таубе.
Барон выложил перед ним на стол письмо на шёлке, а так же гранки статьи с пометами Судейкина.
— Ваши вещички, господин штабс-капитан?
— А вы кто, собственно, такие, чтобы спрашивать меня об этом? — нагло ответил арестованный вопросом на вопрос. — Хотите сорвать секретную операцию огромной государственной важности?
— Операция ваша не в том ли состоит, чтобы взорвать графа Толстого?
И майор показал карту Аптекарского острова со зловещим крестом и словом «Бум!».
Дегаев переменился в лице, но быстро нашелся:
— Это инсценировка для организации засады. Спросите у подполковника Судейкина — я не имею права отвечать на ваши вопросы, кто бы вы ни были. Бомбисты будут схвачены на месте преступления.
— До того, как кинут бомбы, или после? — осклабился Таубе.
Арестованный покрылся красными пятнами, но упорно отвечал:
— Спросите у подполковника — он всё обьяснит. Вызовите его сюда, он всё-всё обьяснит.
— Хочет перевести стрелки на Георгия Порфирьича, — как бы себе под нос прокомментировал Енгалычев. — Дурак; разве ж такое подтверждают? Сказать графу Толстому, что ловил на него бомбистов, как на живца — ха!
— Послушайте, Дегаев, — проникновенно сказал Таубе. — То, что вы кокетливо называете инсценировкой, во всем мире именуется провокацией. Вы арестованы военной разведкой, которая не подчиняется ни МВД, ни Корпусу жандармов. Нам на эти игры наплевать, вы не наш агент и жалеть вас мы не станем. С точки зрения офицерской чести — согласитесь, как бывший офицер — вы негодяй. Это весьма развязывает нам руки… Вчера днем отмечена ваша встреча с британским шпионом Хинтерроу, что уже прямо проходит по нашему ведомстау. И пахнет, кстати, государственной изменой, наказываемой двадцатью годами каторги. А Судейкин ваш, если устроить ему очную ставку с вами в кабинете графа Толстого, от всего откажется. Мол, агент как агент, а про покушение знать не знаю: я ему только статейки редактировал…
Дегаев молчал и смотрел в угол.
— Хорошо, попробуем с другой стороны. Вот эта тряпочка может оказаться в Париже и попасть, например, ко Льву Тихомирову.
Отставной капитан посерел на глазах, открыл было рот, но не смог сказать ни слова — он задыхался.
— А впрочем, зачем Тихомирову, — не унимался барон. — Тот человек уравновешенный. Отдадим-ка мы лучше ваш документик Дейчу. Знаете такого? Совсем припадочный. В семьдесят восьмом в Одессе лично выплеснул в лицо некоему Гориновичу склянку с соляной кислотой. Да еще ножичком потыкал. Бедняга ухитрился выжить, правда, оба глаза вытекли… А ведь доказательств никаких не было, только подозрения; здесь же целый опус с подписью Георгия Порфирьевича!
— Чего вы хотите? — прошептал Дегаев.
— Всего-навсего правды. Но всей.
И провокатор, сбиваясь и запинаясь, начал свой жуткий и удивительный рассказ.
Во времена расцвета «Народной Воли», при таких её деятелях, как Желябов, Михайлов или Тихомиров, отставной артиллерист Дегаев состоял в революции на третьих ролях. Убийство Александра Второго ужаснуло общество и озлобило силы правопорядка. Очень быстро ведущие лидеры терроризма оказались, кто на эшафоте, кто в Петропавловке, и лишь наиболее везучим удалось ускользнуть за рубеж. А главное, помогать радикалам вышло в обществе из моды. То ли одумались дураки-либералы, то ли испугались, только «работать» революционерам стало затруднительно.
В этот момент поле антиправительственной борьбы выглядело, как выжженная пустыня. Одинокая и бестолковая Вера Фигнер болталась по стране, дюжинами сдавая следовавшим за ней по пятам жандармам последних неодумавшихся семинаристов. В далекой и безопасной Швейцарии было принято, в итоге, решение набирать новых деятелей в Исполнительный комитет «по пониженному цензу». В условиях безрыбья ценз и впрямь был изрядно понижен, и те люди, что при Александре Михайлове стояли бы «на стрёме», теперь вошли в руководство партией. В их числе оказался и Дегаев.
Когда в декабре 1882 года он был арестован и помещён в одиночку Одесского замка, то очень быстро задумался над несчастной своей судьбой и — написал письмо Судейкину (о котором много слышал, как о гении политического сыска). Тот бросил все дела и приехал в Одессу. Всё ж таки Дегаев был влиятельным членом Военной организации «Народной Воли», лично рыл подкоп на Малой Садовой и представлял из себя некоторую величину…
Георгий Порфирьевич действительно был удивительным душеведом, каких не знала до сих пор охранительная система. Угрозами и лестью, а чаще искренним интересом и симпатией к арестованным, умением сыграть на слабых струнках человеческой души, он мог договориться даже с ярыми своими противниками. Причём договаривался так, что затем они десятилетиями являлись преданными агентами правительства.[144]
С Дегаевым Судейкин установил совершенно особенные отношения. Встретились два властолюбца и условились помогать один другому! Георгий Порфирьевич прямо пожаловался Сергею Васильевичу, что не имеет достойных союзников в верхах — там одни ничтожества, начиная с министра графа Толстого. А по совести, по способностям, занимать кресло управляющего МВД должен был бы он, Судейкин. Вот если Дегаев пустит престарелого графа на воздух, а подполковник тем временем арестует Веру Фигнер, тогда они оба резко возвысятся, каждый в своей иерархии. И начнут «де-факто» править Россией: Дегаев наводнит её ручными «неуловимыми» террористами, которые будут делать только то, что позволят им два вершителя… А Судейкин станет самым незаменимым при батюшке-царе человеком, эдаким диктатором в духе Лорис-Меликова, поскольку он единственный сможет обеспечить безопасность государя. А кончится все… конституцией, поскольку Георгий Порфирьевич тоже считает абсолютную монархию анахронизмом и сам в душе либерал!
От такой перспективы у отставного штабс-капитана захватило дух, и он немедленно выдал всё, что знал: явки, пароли, шифры, настоящие и конспиративные фамилии нелегалов, планы партии, заграничные связи. В награду подполковник разрешил Дегаеву встретить Новый год с женой (она сидела в том же замке, этажом ниже), прислал вино и фрукты. Сделка состоялась, и головокружительная операция начала быстро развиваться. Через две недели после праздничного вечера Дегаев «бежал» и объявился в революционных кругах в ореоле героя. Там давно уже не было никаких успехов, а тут такое! Изголодавшиеся по хорошим новостям люди поверили всему, и Вера Фигнер лично ввела триумфатора в Исполнительный комитет.
Судейкин выполнял все свои обещания. Он не трогал молодых партийцев, смотревших новому предводителю в рот, а предпочитал держать их на свободе под полным своим контролем. Исключение сделал для Фигнер, чтобы расчистить Дегаеву путь на самый верх, но и здесь поступил артистично. Отважной революционерке «случайно» встретился на улице бывший террорист Меркулов, о котором уже было известно, что он предатель. Затем дурочке дали сообщить об этом товарищам по партии, и забрали. Дегаев остался чист, и сделался верховным вождем «Народной Воли» в России.
После этого началась уже совсем веселая жизнь. Сергей Васильевич воссоздал закрытую партийную газету и завёл подпольную типографию (деньги на это взял, естественно, у инспектора секретной полиции). Все статьи в газету Судейкин редактировал лично. Затем они вдвоём набрали всякий сброд в Исполнительный комитет. Революционные деятели, оставшиеся в России и «ходившие по лезвию ножа», высокомерно относились к дезертировавшим, по их мнению, прежним лидерам партии, находящимся в эмиграции. И не слушали советов «стариков». Сейчас Судейкин руководит всеми ячейками «Народной Воли», издает и редактирует их печатный орган, полностью контролирует партию и готовит её руками покушение на графа Толстого. Да, еще он дал поручение Дегаеву: выехать в Швейцарию, найти там самого крупного из уцелевших прежних вождей Льва Тихомирова и выманить его на территорию Германии, где тот будет арестован.
На этом Дегаев закончил свой невероятный рассказ, сложил руки на коленях и смотрел на разведчиков одновременно и жалобно, и преданно.
— Что вы со мной сделаете? — спросил он через минуту, видя, что те не спешат с комментариями.
— А это вон там решат, — ответил Енгалычев и кивнул на потолок.
— Что, сами? — шепотом спросил провокатор. — Против них лично я ничего не затевал, клянусь!
— Что вас связывало с Хинтерроу?
— Его интересовали знакомства в офицерской среде. Некоторые из моих товарищей уже в штаб-офицерских чинах! Еще однажды при мне сэр Адриан говорил с Судейкиным о желательности смены нашей политики на Тибете и в Восточном Турекстане. В пользу сами понимаете кого…
— Но ведь подполковник, согласно ваших же слов, собирался занять пост министра внутренних дел. Как он собирался влиять на дела внешние?
— Не знаю. Может быть, став близко к государю, после… э-э… того случая, он смог бы воздействовать на него и в этом вопросе? И потом: как-то раз в их разговоре мелькнула странная фраза про возможные династические изменения…
Енгалычев и Таубе переглянулись.
— Но я не знаю, что они имели в виду, клянусь!
— Кто такой Лобов?
— Слышал эту фамилию один раз, но человека этого не знаю. Хинтерроу и Георгий Порфирьевич связывают с Лобовым какое-то важное дело; сэр Адриан очень им интересуется.
— А Владимир? Кто такой Владимир?
— Не знаю… Может быть, великий князь Владимир Александрович? Это августейший покровитель Судейкина, они часто видятся.
— Откуда у вас английский паспорт?
— Хинтерроу дал.
— Зачем?
— Ну… после покушения на графа Толстого пришлось бы убегать из страны. На время. А англичане всегда готовы укрыть врагов государя, ещё с Герцена и Ивана Тургенева так повелось.
Опять надолго повисла тишина. Дегаев ёрзал на стуле, разведчики молчали. Вид у них был угрюмый.
— Так что же со мной будет, ваше…
— Превосходительство, — подсказал Таубе.
— …ваше превосходительство? — с собачьим поскуливанием в голосе спросил провокатор.
— Напишите сейчас всё, что нам рассказали, максимально подробно, — ответил Енгалычев. — А мы войдем с представлением туда. От вашей правдивости и — сами понимаете — полезности, сиречь готовности делать то, что прикажем, зависит ваша жизнь.
Через сутки Дегаева извлекли из подвала и отвели наверх. Разговаривал с ним один Таубе, и разговаривал жёстко, с нескрываемой брезгливостью.
— Как вы полагаете: после взрыва Толстого и ареста Тихомирова вы долго ещё будете нужны Судейкину?
Дегаев беспомощно захлопал белесыми ресницами:
— Я тоже об этом уже думал…
— Ваши показания прочитал… сам. Велено, чтобы подполковник Судейкин пал на боевом посту.
— ?
— Ну, неужели не понятно? Не выносить же весь этот помёт, что вы с ним вдвоём навыделяли, ко всеобщему обозрению! Поэтому слушайте августейший приказ. Вы едете в Швейцарию к Тихомирову и во всём ему сознаетёсь. Естественно, без упоминания нашего знакомства… Раскаиваетесь в содеянном и, в качестве искупления своей неизбывной вины, предлагаете казнить Судейкина. Лично.
— Я? Я не смогу. У меня не хватит духу! Я себя выдам, он очень хитрый, он догадается! Это очень неудачная идея, ваше высокоблагородие!
— Хорошо. У меня есть более удачная идея — передать ваши показания вместе с документиком на шёлке в руки Тихомирову и Дейчу. А?
Дегаев сжался в комок.
— Августейшие приказы не обсуждаются. Поэтому думай, как сделать. Проси помощников, раз не можешь сам, — посоветовал Таубе. — И без условий у меня — будешь делать то, что велят. Вот адрес; появляться через день, отчитываться в письменном виде. Государь сказал: до истечения года Судейкин должен быть наказан. Если ты это сделаешь, тебя отпустят в Америку. А теперь пошёл вон с глаз моих!
Глава 26. Республика Желтуга
Курьерская почта, которую они наняли, делает в худшем случае 18 верст в час. По хорошей дороге за сутки можно пройти 300 верст, при условии, что спать будешь в тарантасе, а питаться всухомятку при переменах лошадей. Накатанная дорога вела вдоль течения Шилки на Благовещенск и далее на Владивосток.
После целого дня безостановочного пути доехали до места, где Шилка сливается с Аргуном и превращается в Амур. Изменился пейзаж: суровые, увенчаные гольцами горы Забайкалья заместили пологие сопки с почти южными лесами, а на правом берегу великой реки раскинулась скучная желтая степь. Именно здесь, у самого начала Амура, и находилась республика Желтуга.
В станицу Игнашино — последний пункт русской территории — прибыли уже в полной темноте. Переночевали. Утром чуть свет пошли на берег договариваться. Из махонького домика вышел угрюмый мужик в дикой[145] рубахе и штанах с жёлтым лампасом — перевозчик. Такса была уже известна: червонец с человека в оба конца и по три рубля за пуд багажа. Быстро ударили по рукам, простились с возницей, оговорив обратный путь, сели в шитик и отправились к южному берегу.
Река в этом месте не была еще так широка, каковой она станет, судя по народным песням, потом. Амур-батюшка здесь чуть более версты, менее Волги у Нижнего Новгорода; но и так впечатляет… Когда доплыли до середины, на том берегу появилась повозка: это прибыл транспорт от принимающей стороны, заказанный Саблиным.
Река в этом месте не была еще так широка, каковой она станет, судя по народным песням, потом. Амур-батюшка здесь чуть более версты, менее Волги у Нижнего Новгорода; но и так впечатляет… Когда доплыли до середины, на том берегу появилась повозка: это прибыл транспорт от принимающей стороны, заказанный Саблиным.
Причалив к китайскому берегу, лобовцы увидели, что дорога вглубь территории начинается прямо от реки. На песке валялось несколько плоскодонок, под ними лежали весла. Казак-перевозчик получил деньги, пообещал завтра дежурить на этом месте с девяти часов утра и уплыл обратно в Россию.
— Чёрт! Впервые я пересекаю границу любимой Отчизны! — несколько возбужденно сказал Челубей, но возница — по виду, типический беглый каторжник, одноглазый рыжий бородач — успокоил его:
— Ништо! Китайской стражи здеся не бывает, а ежели придут, так мы им накостыляем. Нас, желтугинцев, пятнадцать тыщ, и народ все тёртый. Ох, и тёртый же здеся народ… Чёрт трое лаптей износил, преже чем нас всех в одно место собрал!
Оставшиеся тридцать верст проехали по хорошей песчаной дороге, обсаженной кое-где гаоляном. Вскоре увидели речку Жел-Тэ, или, по-русски, Желтугу. Неширокая — саженей в пятьдесят — и очевидно мелкая, она текла серой в блёстках полосой, дробясь на десятки ручейков и ответвлений. Река впадала в Амур в ста пятидесяти верстах ниже, а истоками уходила в манчжурские предгорья Тибета. То там, то здесь на реке чернели фигурки старателей с лотками. Один из них в виду повозки перешел Желтугу вброд, и в самом глубоком месте она едва достала человеку до груди.
— И не нападают тут на них? — спросил Лыков у рыжего. — Люди при золоте…
— У нас с этим строго. Чужие боятся — мы сила; а своих грабить отучили давно. Я уж забыл, когда мессер[146] в руках держал! В нашей республике закон простой: за воровство, а тем более убивство — смертельная казнь. Пашка Прокудин даст своим кулачищем раза, и готово.
— Какой такой Прокудин?
— Павел Иваныч Прокудин наш министр внутренних дел. Обчиством выбранный. Смертельную казнь приводит в исполнение самолично единым ударом кулака прямо посреди круга свободных желтугинских граждан.
— И что, с одного удара наповал? — усомнился Челубей.
— А вот увидишь, какой у него кулак, враз поверишь.
Через два часа пути они въехали в столицу самопровозглашенной республики. Зрелище, действительно, было необыкновенное: посреди желто-бурой степи — несколько сот хибар, глинобитных китайских фанз, кочевых юрт, досчатых балаганов, а также с десяток вполне крепких русских изб. Пожарная каланча, здание правительства и парламента (сарай десять на семь саженей), несколько гостиниц (они же игорные дома), дом шерифа с арестантским помещением и три-четыре то ли магазина, то ли кабака, образовывали главную площадь города. Она называлась, как пояснил возница, Орлиное поле — оттого, что на ней удобно было играть в любимую каторжными орлянку. От площади далеко к горизонту уходила главная улица — Миллионная. В неё впадали переулки с разномастными строениями, заполненные такой же разномастной толпой. Зрелище, как в России на Масленицу: нескончаемые толкотня, суета и движение, но всё делается спокойно, без пьяного галдежа, гармоники и мордобоя. Люди просто развлекаются, веселятся и не мешают веселиться другим. Есть и много озабоченных лиц, кто-то идет по делам, иные верхами направляются за околицу, а вон волокут лиственичный ствол. Интересная страна «Китайская Калифорния», где, по словам Челубея, золото меряют берковцами![147] Лыков с любопытством всматривался в лица граждан этой удивительной республики. Во у людей жизнь!
Сразу бросалось в глаза необыкновенное смешение рас. Славяне, прочие европейцы, а так же китайцы, корейцы, памирские киргизы, буряты, тунгусы, монголы, татары в чалмах, горцы в бешметах; попалось и несколько негров. Очень мало женщин и все они, очевидно, относятся к одному роду занятий. Вот прошёл молодец с сочной русой бородой, в изодраном гусарском доломане. Офицер! На плечевых шнурах — гомбочки штаб-ротмистра, но звезд некомплек: на одной стороне всего три, а на другой вообще одна, и все сильно ржавленные. Следом, по виду, британский боцман: огромный, краснорожий, в полосатой фуфайке под черной морской курткой, и с трубкой в зубах. Дальше два китайца, а с ними — курчавый темнокожий метис, то ли кубинец, то ли гаваец… Снова русский, с опухшим от водки лицом, но в клобуке и подряснике без креста — сбежавший от Бога за золотом рясофор[148]. Празновалось как раз Успенье[149] и, видимо, по этому случаю неудавшийся монах был пьян в стельку… Затем вдруг пожилой солидный господин в дорогом сюртуке и шёлковом галстуке. Его обогнал колоритный мужик в грогроновой косоворотке[150] и бархатных онучах под лаптями — сразу видно, удачливый старатель. Много было мексиканцев в кожаных штанах с серебряными пуговицами и с разрезом на одной ноге. А вот и наш родной русский надзиратель, в черном мундире из гвардейского неворсованного сукна, с синими выпушками, без шашки и револьвера, но зато со свистком! Обнаружился малаец, предлагающий настоящие сигары. Низкорослый угрюмый якут ведёт на веревке овцу и впаривает её на ходу здоровенному и очень пьяному манчжуру с косичкой, но в русских лаптях. Полный бедлам…
Рыжый варнак подвез их к гостинице с громким названием «Марсель», принял деньги и сразу отправился с ними в соседний кабак, бросив повозку прямо на улице. Какой-то китайчёнок тут же подбежал с ведром воды, напоил лошадей и увёл. В холле гостей встретил хорошо одетый мужчина, седобородый, худощавый, с приветливо-хитрым взглядом и большим красным рубцом, пересекающим лоб и переходящем на щеку.
— Вы от господина Саблина? Ждем, ждем! — приветливо заворковал он с каким-то южным, левантийским акцентом. — Меня зовут Руперт. Прошу вас записаться в книгу постояльцев, заселиться, а потом отобедать. Сегодня у нас седло барашка с марципанами, отварной муксун со спаржей и утка по-руански…
— О! — воскликнули хором Лыков с Челубеем. — Долой мясной порошок!
— …и двадцать три вида алкоголесодержащих напитков, от хинного самогона до «Вдовы Клико».
— О!! — выдохнули лобовцы. — Давайте сюда скорее вашу книгу!
Алексей с любопытством пролистал журнал. Ему попались, и не раз, Свищёв и полковник Потулов; отметились вице-губернатор Забайкальской области и помощник прокурора из Николаевска-на-Амуре. Раз в месяц, судя по записям, приезжал генерал-адъютант князь Витгенштейн, родственник государя. Фигурировали также американский сенатор, егермейстер венгерского королевского двора и министр правительства Сиама. Лыков с Недашевским вписали рядом свои настоящие фамилии (а у них было при себе на двоих семь паспортов), и пошли истреблять утку по-руански. Запивали её настоящим анизетом[151] и от удовольствия осоловели…
Через час, после изумительного по качеству (и цене!) обеда, они пересекли площадь и вошли в никем не охраняемую резиденцию правительства. Перед входом в здание расположилась высокая деревянная трибуна, по обеим сторонам которой были установлены две чугунные пушки; рядом — врытый столб с колоколом. Алексею с Яковом предстояло познакомиться с президентом вольной республики Имре Фашши[152]. В большом, пыльном, давно не подметаемом строении они долго искали лидера государства. В первых четырёх комнатах никого не было, причём в одной на столе стояли аптекарские весы, а рядом валялось на бумажке около фунта золотого песка. Наконец, услышав, что кто-то долго шляется по резиденции, Фашши сам вышел в коридор и пригласил их в кабинет.
В просторных аппартаментах с тремя большими окнами, выходящими на главную площадь столицы, произошел длинный и любопытный разговор. Или, скорее, монолог. Бывший будапештский адвокат с явной авантюрной жилкой, Фашши оказался красивым мужчиной лет тридцати пяти, живым, остроумным, с внимательными голубыми глазами и небольшой ухоженной бородкой. Говорил он по-русски с сильным акцентом, но стилистически грамотно и весьма бойко, как и полагается присяжному поверенному.
— Нашей республике скоро будет два года. Началось всё в марте 1880, когда несколько маньцзы[153] и беглых лоху[154] укрылись от властей на глухой и отдалённой реке и неожиданно обнаружили здесь золото.
— А много ли, кстати, его здесь? — несколько бестактно перебил президента Челубей.
— Много. Никто не делал научной оценки запасов, но золота полно. Река течет сто миль по дикой местности, населенной только зверями; даже хунхузы обходят эти голодные и опасные края. Сама россыпь — это разведано точно — тянется на тридцать пять верст. В глубине земли находятся жилы, часто в два фута толщиной. Поток размывает их и выносит золотой песок с водой на поверхность, и здесь его легко намывать. Но многие копают шурфы и целые шахты: пойдете гулять — увидите. Это тяжелее и много опаснее, то и дело людей заваливает, зато, уж если нашёл жилу, то хватит до конца жизни. Так вот. Первооткрыватели добыли по тазу этого добра и вернулись на юг, в города. И рассказали там своими длинными китайскими языками, что, где и как. Началась, понятно, «золотая лихорадка», но, в отличие от Калифорнии, никто сюда потока приезжих не организовывал. С юга не пускают манчжуры, с севера караулит Россия. Люди, конечно, прорвались, и даже много людей, но всё же это был ограниченный, сравнительно с Калифорнией, доступ.
Я появился на Желтуге весной 1881 года, когда город уже стоял и в нём проживало около трех тысяч старателей (а сейчас их более десяти). Вы не можете себе представить, что здесь тогда творилось! Каждый копал, где ему вздумается. Люди дрались и убивали друг друга из-за участков (хотя земли было и есть полно), поскольку каждому казалось, что у соседа место лучше. Мало было добыть золото, его ещё требовалось защитить. Все ходили с оружием, и почти каждый день в городе кого-то убивали, а иногда и по нескольку человек зараз. Особенно кровавыми были войны банд: ирландцы против итальянцев, Соломоновы острова против Гаити… Зато когда приходили хунхузы, то брали всё, что хотели, и никто не смел им слова сказать. Богатели лишь те, кто занимался выгонкой спирта — у них не имелось проблем со сбытом. Жить в таких условиях было невыносимо, и некоторые не выдерживали — кончали с собой. На том конце города кладбище, где зарыто более четырехсот человек! Только двое из них умерли своей смертью, от белой горячки… Иногда этот разгул беззакония доставал людей, и тогда они вершили самосуд, кого-то вешали, изгоняли из города, но на другой день всё возобновлялось.
В это ужасное время я начал мыть свое золото и очень быстро понял, что надо менять весь этот уклад. Иначе воспользоваться богатством не придётся! Конечно, так думал не я один: рамки, правила нужны в любом обществе, даже в обществе каторжников и убийц. Все вопросы в Желтуге тогда решались кулаком или пулей. Я привез с собой из Шанхая два револьвера, и они очень мне пригодились. Пришлось кое-кого застрелить — иначе от тебя не отстанут, особенно, если ты удачливый. Я начал присматриваться к людям вокруг, в надежде найти союзников, и довольно быстро такие союзники нашлись.
Первым появился Павел Прокудин, наш теперешний министр внутренних дел. В нём сильна тяга к порядку и самоорганизованности, причем именно с приставкой «само». Павел образованный человек, он закончил химический факультет Московского университета; его мать — урожденная княжна Голицына. И он одновременно со мной задумался о порядке в городе. При том, что лично его никто и пальцем не тронул — таких дураков не находилось даже здесь. У него кулак с мою голову!
Когда мы с ним познакомились и выяснили, что думаем об одном и том же, начали искать ещё союзников. Вскоре появился Ван, пожилой, опытный хунхуз, большой авторитет в военном деле. Он рассудил, что пора бы ему намыть свой таз золотишка да и удалиться на покой; а тут такие безобразия… Ван не любит, когда кто-то мешает его планам, и стирает таких людей в порошок, а это единственное, что он умеет делать. Под его руководством мы отбили три нападения бывших его приятелей и одно — правительственных войск.
Когда нас стало трое, можно было начинать действовать. Все торговцы сразу оказались за нас, понятно, почему; а поскольку им должен почти каждый старатель, их поддержка оказалась очень действенной. Кроме того, мы выступили на волне всеобщей тяги к порядку. Только что убили повара одной из русских каторжных артелей. Обычное убийство не наделало бы столько шуму, но тут был особый случай: человека зверски четвертовали! Средь бела дня, просто так… И народ дозрел. В одно из воскресений я собрал трезвую часть населения и сказал речь (а говорить я умею). Хватит убивать друг друга, звучало в ней; мы прибыли сюда за богатством и хорошей жизнью, а не за пулей. У нас полно земли и полно времени — нужны только правильные порядки. Я предложил простые и справедливые законы: за убийство, ранение, грабеж — смерть. За жульничество в карты — смерть. И за кражу, даже самую незначительную — тоже смерть. Других наказаний у нас почти нет, по крайней мере, связанных с заключением в тюрьму. Мы отнимаем жизнь, но не свободу! В Желтуге много бывших арестантов, и это правило им особенно нравится.
Далее, я предложил создать единый фонд земельных участков и распределять их с помощью жребия. Это тоже пришлось нашим людям сильно по душе, поскольку все мы здесь игроки, а игороки на фортуну не обижаются.
И третье, я предложил провозгласить независимую республику Желтугу, принять всеобщим голосованием перечисленные выше законы, и выбрать власть, отвечающую за их соблюдение.
К тому времени всем уже было ясно, что золото без гарантий безопасности убивает хозяина, а не делает его счастливым. И люди согласились со мной. Первыми выступили «за» самые удачливые старатели — чилийцы; присоединились охотно немцы и англичане. Против голосовали, естественно, пьяницы-ирландцы, австралийские каторжники, негры и, почему-то, вздорные французы. Но торговое лобби взяло верх и я стал президентом, а Прокудин министром внутренних дел и, по совместительству, палачом. На следующий день после провозглашения новых законов ему пришлось казнить первого нарушителя, как раз ирландца. Старатели поняли, что всё теперь всерьез. Кроме того, мы втроем с Ваном перестреляли австралийцев; их банда из шести беглых каторжников не подчинялась никому и была самой опасной. И, наконец, собрав добровольцев, мы в одну ночь схватили и выгнали из города сразу тридцать негодяев. Это был самый сброд — убийцы, привыкшие к крови и не желающие никакого над собой контроля. На этом репрессии практически закончились. Так, повесили двух совершенно неуправляемых мексиканцев, ещё из банды Хоакина Мурьеты. После них Павел только пять или шесть раз кулаком исполнил самые зловещие свои обязанности — в случаях с опасными одиночками — и в республике сделалось спокойно…
В правительстве Желтуги всего несколько человек. Военный министр, конечно же, Ван. Есть министр земледелия; он ведёт учёт всех золотоносных участков, их распределение, обмен, а также разведку ископаемых. Им состоит пожилой уже русский старовер, и более честного человека я в жизни не встречал. Далее, министр юстиции. Именно он рассматривает все случаи нарушений законов и выносит приговор. Таковым служит, кстати, бывший прокурор одной из ваших внутренних губерний. Есть министерство иностранных дел, во главе с китайцем, но у него мало работы. И последнее министерство — финансов и торговли; его, естественно, возглавляет польский еврей. Мы вынуждены были ввести подоходный налог. Один процент с добытого золота платят старатели. Десять процентов от стоимости завезённых товаров отдают торговцы — они ведь более других наживаются на тяжком старательском труде. Те же, кто продаёт спиртное, платят в казну двадцать пять процентов от выручки. В подтверждение взятого сбора выдаются особые свидетельства с казённой печатью. Вся республика поделена на пять участков; каждым из них командуют два старосты. Десять старост во главе с выборным старшиной, то есть, мною, составляют правление республики. Это своего рода республиканский парламент…. Наиболее важные вопросы решает всеобщий сход населения Желтуги. На собранные средства республика закупает оружие, боеприпасы, медикаменты и продовольствие…
— И сколько в год собираете налога? — снова не очень уместно поинтересовался Челубей.
— Я сейчас не помню, — недовольно ответил Фашши. — …У полковника Потулова, в частности, приобретаем солонину, сухари, крупы и муку. Этой весной он приехал сюда играть в карты. Такой честной игры, как у нас, нет больше нигде в мире — по понятным причинам. А полковник профессионалист в этом деле и часто выигрывает значительные суммы. Но в этот раз ему не повезло: он продул, и значительно больше, чем привез с собой. Поэтому полковник послал на Кару записку, а сам остался нашим гостем. Только когда пришел транспорт с мукой, Потулов вернулся к своим обязанностям начальника Нерчинского каторжного района.
— А князь Витгенштейн тоже в картишки перекидывается? — спросил Лыков.
— Нет, этот приезжает за золотом. Князь герой войны, дальний родственник вашего императора. И неудачный картежник. Царь дважды оплачивал его долги, а тот плодил новые. Говоря по правде, Витгенштейн — просто старый дурак, хоть и генерал-адъютант; а царь ваш скуповат. Поэтому Петра Львовича сослали на службу в Благовещенск, в место, где при всем желании нельзя потратить много денег. И негласно разрешили, для поддержания штанов с лампасами, скупать на Желтуге золото по дешёвке. По моим данным, Витгенштейн пользуется этим и покупает металл не только для себя, но и для одного из великих князей.
— Для кого именно? — не удержался и полюбопытствовал Лыков, хотя делать этого не следовало.
— Для Владимира Александровича, — без запинки ответил Фашши и с интересом поглядел на Алексея. — А почему это вас интересует?
И Лыков, смутившись, переменил тему.
— У нашего хозяина, господина Лобова, с начала этого года пропали два подряд золотых курьера, везшие в столицу купленное у вас золото. Мы прибыли, чтобы разобраться в этом ребусе. Нет ли у вас каких сведений об этом, или пусть догадок?
— На эту тему лучше поговорить с министром внутренних дел. Он, кстати, скоро появится… От себя же скажу, что нас самих эти пропажи ставят в трудное положение. Мы добываем золото для того, чтобы его продавать. Китайцы рано или поздно нас раздавят; надо успеть разбогатеть, чтобы было с чем убегать… Поэтому такие оптовые покупатели, как господин Лобов, берущие часто и по многу, для нас очень важны; нам крайне не выгодно прерывать с ним торговые отношения. А после второй пропажи он не купил у нас больше ни унции. Поэтому правительство окажет вам полное содействие в поиске злоумышленников, и виновные будут наказаны. Вот, кстати, и наш эм-вэ-дэ…
— Для кого именно? — не удержался и полюбопытствовал Лыков, хотя делать этого не следовало.
— Для Владимира Александровича, — без запинки ответил Фашши и с интересом поглядел на Алексея. — А почему это вас интересует?
И Лыков, смутившись, переменил тему.
— У нашего хозяина, господина Лобова, с начала этого года пропали два подряд золотых курьера, везшие в столицу купленное у вас золото. Мы прибыли, чтобы разобраться в этом ребусе. Нет ли у вас каких сведений об этом, или пусть догадок?
— На эту тему лучше поговорить с министром внутренних дел. Он, кстати, скоро появится… От себя же скажу, что нас самих эти пропажи ставят в трудное положение. Мы добываем золото для того, чтобы его продавать. Китайцы рано или поздно нас раздавят; надо успеть разбогатеть, чтобы было с чем убегать… Поэтому такие оптовые покупатели, как господин Лобов, берущие часто и по многу, для нас очень важны; нам крайне не выгодно прерывать с ним торговые отношения. А после второй пропажи он не купил у нас больше ни унции. Поэтому правительство окажет вам полное содействие в поиске злоумышленников, и виновные будут наказаны. Вот, кстати, и наш эм-вэ-дэ…
В коридоре послышались тяжёлые шаги, дверь отлетела, как бумажная и в кабинет президента вошел Прокудин.
Лыков редко встречал таких людей, хотя великанов и богатырей повидал немало, а некоторым из них при знакомстве свернул шею. Но Прокудин был особенный. Ростом с того же Коську-Сажень, он был, в отличие от него, гармонично и пропорционально сложен. Очень большой, огромный, широкий в кости; плечи — от стены до стены, а кулаки, без преувеличения, с голову взрослого человека. И при этом — умный цепкий взгляд, высокий лоб, вьющиеся до плеч черные с проседью волосы и жесткая складка между бровей. Одет министр был в старательские брюки из генуэзской ткани на помочах, с оловянными клёпками на карманах и ширинке, и в красную гарибальдийку.
Прокудин поздоровался с гостями, при этом их нехилые кулаки утонули в его ручище.
— Мы ждали вас, господа, и провели собственное расследование, — сказал он, усаживаясь. — Обоих пропавших ваших курьеров подбирал Саблин. В январе это был некий Карандасов; мы не успели его подробно узнать, он прожил здесь недолго, но ничем плохим зарекомендовать себя не успел. Зауряд-прапорщик из Кавказского корпуса. Сдал экзамен на подпоручика пограничной стражи и вступил уже в командование постом, как вдруг результаты экзамена пересмотрели, и его опять — в унтера. Он обиделся и ушел в Желтугу. Опытный человек, не пьяница; знает, чего хочет. Карандасов подрядился курьером сразу на три ходки, чтобы осесть потом с заработанным капиталом на Кавказе. Что он украл ваше золото — не верю; он не уголовный с чужим паспортом, найти его легко, и он это понимал. Второй курьер, в марте — тот вообще итальянец, Пьетро Буссиеста, «браво», попавшийся на убийстве своего соотечественника в Николаеве…
— «Браво»?
— Да, так на Аппенинах называют наёмных убийц. У нас в России такой преступной профессии, слава Богу, нет и, надеюсь, никогда не будет. А в Италии «брави» существуют уже несколько столетий и помогают решать торговые и иные конфликты. Буссиеста получил восемь лет каторги, бежал, пробрался к нам. Мыл здесь золото, правда, не очень удачно; очень скучал по своей Ломбардии и решил вернуться, подработав по пути «золотым фельдъегерем». Он так же не мог сбежать с вашим грузом: плохо знает язык и не имеет на Руси никого знакомых. Думаю, за это его Саблин и выбрал. Кроме того, Пьетро смелый человек и великолепный стрелок, и умеет за себя постоять.
— А какие-нибудь подозрительные люди, странные события?
— Ничего. Мы сломали голову, но ничего не обнаружили. Правда, оба раза здесь находился человек от Бардадыма, Юс Маленький; но он здесь часто бывает, и с хозяином, и без. Слышали о нем? Опасный человек. Я никого никогда не боялся, и его, конечно, тоже, но без крайней нужды связываться с ним не буду…
Дальше разговор зашёл о продолжении закупок Лобовым золота на Желтуге. У Якова и на это обнаружились полномочия, и Алексею осталась роль слушателя. Недашевский подробно расспросил президента с министром об условиях, скидках, дополнительных мерах безопасности, обсудил достоинства и недостатки обходного маршрута через Индийский океан в Одессу. Алексею почудилась, и уже не в первый раз, какая-то заостренность челубеевского интереса на теме оценки потенциала золотоносного района Желтуги. Руководители республики умело обходили этот вопрос стороной, но было заметно их нарастающее раздражение. В конце концов, Прокудин прямо обвинил Недашевского в, как он выразился, подозрительном вынюхивании, и прервал разговор.
До конца дня Лыков оказался представленным сам себе. Челубей опять ушёл по своим секретным делам, не взяв его с собой. Выпив в ресторане у Руперта две чарки ханшина[155], Алексей отправился гулять по республике.
Примечания
127 Старое написание слова «сектанты».
128 Бардадым — король черной масти в картах (каторжн. жаргон).
129 Бузуй — штрафной солдат (забайкальск.)
130 Буквы старославянской азбуки.
131 Озойный — большой, крупный (забайкальск.)
132 Шибенник — висельник, разбойник.
133 Золотник — 4,266 грамма.
134 Каторжное прозвище всех молодых кавказцев.
135 Прости, читатель, но такая улица в Нижней Каре действительно существовала…
136 Юрдовка — карточная игра, любимая уголовными, а также забайкальский аналог московского жаргонного слова «шланбой» (подпольный кабак — притон).
137 Вишневого цвета.
138 Обработанная кедровая смола, сибирский аналог «бубль-гумма».
139 Т.е. 2 аршина 12 вершков, или 196 сантиметров.
140 Куль, мешок.
141 Дьявол (евр.).
142 Черная каша — гречневая.
143 При Петре Первом староверы платили двойную подать (две дани), за что и назывались двоеданами.
144 Г.П.Судейкин погиб в 1883 г., а его агент Иван Окладский был разоблачен и осужден в 1924 г., спустя 41(!) год после смерти своего вербовщика.
145 Т.е. не окрашенной.
146 Мессер — нож (жарг.)
147 Берковец — 10 пудов, или 161,66 кг.
148 Последняя ступень послушничества перед принятием монашеского сана.
149 15 августа.
150 Грогрон — самый дорогой сорт шелка; использовался для пошива исключительно дамских платьев.
151 Анизет — французская анисовая водка.
152 В российских источниках этого человека чаще называют Карлом Фоссе, и не венгром, а словаком по национальности. Однако мы придерживаемся именно такого написания…
153 Маньцзы — уссурийские китайцы, подонки общества; жили без женщин, занимались звероловством и выделкой водки.
154 Лоху — китайские ссыльные.
155 Ханшин — рисовая водка.
