Девяносто восьмой год. Кризис, всё дорожает, но отцу моих соседей, дяде Саше, дали премию — невиданную сумму в сто долларов. И мать, тётя Вера, сказала:
— Всё, Саша. Хватит мечтать. Идём за собакой. Родословная, щенок, всё как положено. Чтоб уши торчали и хвост кольцом.
Они долго выбирали питомник, ездили на другой конец города смотреть метисов и чистопородных. И вот в один из таких «смотрин» они возвращались домой через дворы-лабиринты. На улице уже смеркалось, и младший сын, Димка, споткнулся прямо о серый комок, лежавший у мусорных баков.
— Мам, тут собака! — крикнул он.
Пёс не рычал. Не вскакивал. Он просто медленно поднял голову. Это была овчарка, худая настолько, что рёбра можно было пересчитать, как клавиши пианино. Шерсть свалялась колтунами, на морде — запёкшаяся кровь. А на шее висел облезлый кожаный ошейник, к которому скотчем была примотана мокрая тетрадная страница.
Дядя Саша развернул бумажку. Там детским почерком, с ошибками, было выведено:
«Меня зовут Гера. Мне 4 года. Нас выбросили, потому что нечем кормить. Заберите меня, я добрая».
— Саша, поехали, — глухо сказала тётя Вера. — У нас там щенок с документами.
— Вера, посмотри на неё, — ответил он.
— Она старая. Больная. Что мы с ней будем делать?
— А что мы с ней сделаем, если оставим? — Димка уже сидел на корточках и протягивал Геру кусок хлеба из кармана. Собака не брала. Она только смотрела на руки мальчика с таким ужасом, будто он держал не хлеб, а нож.
— Боятся, — тихо сказал дядя Саша. — Руки боится. Видел, как она вздрогнула?
Гера лежала, прижав уши. Она не верила ни одному ласковому слову. Когда тётя Вера нечаянно подняла руку, чтобы поправить волосы, собака завизжала и вжалась в асфальт, будто её сейчас начнут бить.
— Забираем, — сказал дядя Саша. И это было не обсуждаемо.
Первые три месяца Гера жила под столом. Она выходила есть только ночью, а если кто-то проходил мимо, она поджимала хвост и скулила. Димка рассказывал, что однажды мать бросила на пол сырую картошку, чистя суп. Гера вылетела из-под стола и сожрала очистки вместе с землёй. И облизнулась. Тётя Вера тогда вышла в коридор и плакала, прижимаясь лицом к вешалке.
— Ты чего? — спросил дядя Саша.
— Она даже картошку сырую ест, — всхлипнула она. — Сколько ж они её морили?
Но постепенно Гера оттаяла. Оказалось, что она не просто добрая — она весёлая. Она научилась воровать тапки, но не грызть, а прятать их в будку, чтобы потом бегать вокруг хозяина и дразниться. Она прыгала, как козлёнок, и однажды, когда Димка пришёл из школы, Гера так разогналась по коридору, что не вписалась в поворот и проехалась мордой по стене. А потом села и улыбалась, высунув язык.
Единственное, что осталось с ней навсегда, — это страх перед поднятой рукой. Если кто-то в семье просто тянулся к полке или хлопал комара, Гера мгновенно падала на спину, задрав лапы, и замирала, готовая к удару. Дядя Саша каждый раз тогда садился рядом с ней на пол и гладил её по животу, приговаривая:
— Всё, всё, Геруля. Никто больше не тронет.
Она прожила у них ещё восемь лет. Её похоронили на даче, под старой яблоней. Каждую весну мать, тётя Вера, приносит туда цветы. Не в вазе, а просто рассыпает по бугорку лепестки.
— За что? — спросил я как-то.
— А она, — отвечает, — картошку сырую ела. И никогда на нас не обиделась. Хотя мы не те, кого она ждала сначала.
И уходит к себе. А я смотрю на ту яблоню и думаю: мы ищем родословную в щенках с красивыми глазами, а счастье часто лежит у мусорных баков, примотанное скотчем к старому ошейнику...
Если вам нравятся наши истории, подписывайтесь на канал, ставьте лайки, пишите комментарии -
давайте будем ближе!