1978 год. Крупный областной центр, название которого до сих пор не принято упоминать в связи с этим делом. Эпоха так называемого развитого социализма. На прилавках магазинов березовый сок в трехлитровых банках да пирамиды из рыбных консервов. А за хорошей докторской колбасой или индийским чаем со слоном выстраиваются многочасовые очереди. Но это для обычных людей.
Существовала и другая реальность. Реальность спецраспределителей, чёрных «Волг» с номенклатурными номерами, закрытых цехов и путёвок в Карловы Вары. И одним из полноправных хозяев этой второй реальности был Валерий Игнатьевич Дерябин, начальник городского управления распределения жилой площади. Должность по тем временам невероятно хлебная и могущественная. Дерябин решал судьбы. Кому ютиться в проходной комнатке в коммуналке на окраине, а кому въехать в светлые просторные апартаменты.
Это был мужчина 50 лет. Лощеный, всегда пахнущий дорогим импортным одеколоном, с массивным золотым перстнем на пухлом пальце. Женат, но супруга давно воспринималась им как элемент партийного интерьера. Настоящей страстью Валерия Игнатьевича была Римма, 20-летняя машинистка из горисполкома, девушка с кукольным личиком и хваткой степной волчицы. Римма любила импортные шмотки, золотые украшения, а самое главное, она очень хотела свою собственную отдельную квартиру. И не где-нибудь в спальном районе среди панельных хрущевок, а в самом центре, в историческом здании.
И Дерябин пообещал ей такую квартиру. Проблема заключалась лишь в том, что квартира, на которую положила глаз капризная Римма, была занята. Это была роскошная дедовская сталинка с четырёхметровыми потолками, дубовым паркетом, который помнил ещё довоенные времена, и широкими окнами, выходящими прямо на центральный сквер. И жила в ней семья Швед.
Антонина Максимовна Швед была женщиной удивительной душевной теплоты. Преподавала литературу в обычной средней школе. Её уроки ученики слушали, затаив дыхание. Она умела так рассказывать о Пушкине и Достоевском, что даже самые отпетые хулиганы с задних парт забывали о своих рогатках.
Её муж, Борис Аркадьевич, работал скромным архивариусом в Краеведческом музее. Тихий, сутулый человек в очках с толстыми стёклами, который часами мог пропадать среди старых пыльных папок, выискивая исторические факты о родном крае. У них был сын, Пашка, 18-летний студент-первокурсник политеха, гордость родителей, спортсмен и комсомолец, мечтавший строить мосты в Сибири.
Семья жила скромно, от зарплаты до зарплаты. Главным их богатством была огромная библиотека, доставшаяся еще от деда-профессора, занимающая целую стену в той самой квартире. Они никому не мешали, ни у кого ничего не просили. Казалось бы, идеальная советская ячейка общества.
Но в нашей жизни часто бывает так. Ты можешь быть кристально честным человеком, но если кому-то сильному и беспринципному понадобилось то, что принадлежит тебе, твоя честность тебя не спасет. В один из хмурых ноябрьских дней в дверь квартиры Шведов позвонили. На пороге стоял улыбающийся инспектор из жилуправления. Он вежливо, но настойчиво предложил Борису Аркадьевичу выгодный обмен. Им предлагали переехать в двухкомнатную квартиру в новом, ещё неблагоустроенном микрорайоне на окраине города. Зачем? Под предлогом капитального ремонта дома и перераспределения излишков жилой площади. Борис Аркадьевич, человек принципиальный и наивный, с возмущением отказался.
Был дом его деда. Здесь прошла его жизнь. Здесь каждый угол был пропитан семейной историей. Он выставил инспектора за дверь, уверенный, что закон на его стороне. О, святая простота! Разве мог кабинетный учёный знать, как работает безжалостный каток номенклатурной машины, если за рулём сидит человек вроде Дерябина?
Через неделю Дерябин приехал сам. Его чёрная «Волга» остановилась прямо у подъезда. Он поднялся на этаж, по-хозяйски прошёл в квартиру, даже не сняв итальянских ботинок, брезгливо оглядел корешки старинных книг и прямо сказал Антонине и Борису.
— Собирайте вещи, интеллигенция. Месяц вам на сборы. Иначе пойдёте на улицу, в чём стоите.
Антонина Максимовна попыталась возмутиться. Заговорила о советских законах, о Конституции. Дерябин только рассмеялся ей в лицо.
— Закон, милочка, это я. А вы – пыль.
Когда дверь за чиновником закрылась, в воздухе остался тяжёлый запах дорогого парфюма и надвигающейся беды. Борис Аркадьевич в тот же вечер сел писать жалобы. В прокуратуру, в горком партии, в Москву. Он свято верил, что где-то там сидят честные люди, которые разберутся и одёрнут взбесившегося бюрократа. Но письма странным образом не доходили. А каток уже начал своё движение. И первая его цель была выбрана с дьявольской расчётливостью.
Зачем выселять силой, поднимать шум, если можно сделать так, чтобы люди сами захотели исчезнуть? Или, что ещё надёжнее, просто перестали существовать как нормальные члены общества? Дерябин не просто хотел освободить квадратные метры для своей молоденькой пассии. Он хотел наказать этих *вшивых* интеллигентов за строптивость, чтобы другим неповадно было, чтобы весь город знал, что бывает с теми, кто встаёт поперёк дороги Валерию Игнатьевичу.
***
Декабрь 1978 года. Зима в тот год выдалась суровой, снежной. Борис Аркадьевич, как обычно, засиделся в Краеведческом музее. Он готовил экспозицию к годовщине города. Пыльные папки, запах старой бумаги, тишина. И вдруг эту тишину разрывает грубый стук в дверь. Вошли трое в штатском. Понятые уже топтались в коридоре.
— Швед Борис Аркадьевич? Поступил сигнал. Будем проводить обыск.
Ищут долго, тщательно. Выворачивают ящики стола, потрошат портфель. И какая неожиданность! За подкладкой старого, потертого кожаного портфеля Бориса Аркадьевича, с которым он ходил еще с институтских времен, находят плотный бумажный сверток. А внутри – 3000 американских долларов и несколько десятков царских золотых червонцев. Знаменитая 88-я статья Уголовного кодекса РСФСР «Нарушение правил о валютных операциях». В народе ее называли «бабочкой» или «смертной статьей». За такие суммы в те годы можно было не просто сесть на 15 лет с конфискацией имущества, а получить высшую меру – расстрел.
Борис Аркадьевич, человек, который в жизни чужого рубля не взял, смотрит на эти зеленые бумажки и не может вымолвить ни слова. Он только судорожно хватает ртом воздух, поправляя съехавшие на нос очки. Его уводят под руки. Казалось бы, абсурд. Типичный кабинетный червь, историк, архивариус и вдруг валютчик крупного пошиба. Но следственная машина уже запущена. И мы-то с вами понимаем, кто нажал на кнопку пуска. Валерий Игнатьевич Дерябин не привык пачкать руки. Один телефонный звонок нужным людям в органы, небольшая услуга по линии распределения дефицитных квартир для начальника следственного отдела, и вот уже строптивый интеллигент превращается в опасного государственного преступника.
Антонина Максимовна обивала пороги отделения милиции, прокуратуры, изолятора временного содержания. Она стояла в очередях на ледяном ветру, сжимая в руках узелок с теплыми вещами и лекарствами для мужа. У Бориса Аркадьевича было больное сердце. Он нуждался в постоянном приеме препаратов.
— Передачи не положены. Идет следствие, — чеканил дежурный, глядя сквозь нее пустыми стеклянными глазами. — Камера в СИЗО — это не место для слабых.
Сырость, промозглый холод, уголовники, выбивающие из новичков нужные показания по негласной указке следователя. Мы никогда не узнаем точно, что происходило за теми тяжелыми металлическими дверями с глазком. Били ли его? Запугивали? Или сердце просто не выдержало чудовищной, вопиющей несправедливости и осознания собственной беспомощности?
На пятые сутки Антонине Максимовне принесли сухую казённую телеграмму: «Острая сердечная недостаточность. Скончался в камере». Тело выдали в закрытом гробу. Никаких экспертиз, никаких расследований. Был человек и нет человека. И квартира в центре города как-то подозрительно быстро перешла в статус опечатанных до выяснения обстоятельств.
Но на этом трагедия семьи Шведов только начиналась. Представьте себе состояние 18-летнего Пашки, мальчишка, воспитанный на книгах о героях-комсомольцах, на идеалах чести и справедливости. Видел, как за эти пять дней поседела его мать. Он прекрасно знал, кто приходил к ним домой и угрожал отцу выселением. В его юной горячей голове билась только одна мысль: «За отца нужно спросить. Спросить лично у того сытого, пахнущего дорогим одеколоном чиновника». Пашка не стал ничего говорить матери. Он просто надел отцовское пальто, сунул руки в карманы и поехал к монументальному зданию горисполкома.
Как он прошёл мимо строгой вахтёрши, история умалчивает. Наверное, в его глазах было что-то такое, от чего люди инстинктивно расступались. Пашка ворвался в кабинет Дерябина в тот самый момент, когда Валерий Игнатьевич распивал армянский коньяк с той самой Риммочкой, предвкушая скорое новоселье в роскошной сталинке. Мальчишка не успел даже ударить его. Он схватил со стола тяжелое мраморное пресс-папье и замахнулся, крича со слезами на глазах.
— Ты убил его! Ты за все ответишь!
Дерябин, побледнев как полотно, завизжал, прячась за массивное кожаное кресло. В кабинет мгновенно влетели дежурные сотрудники милиции. Здание-то охраняемое. Пашку скрутили так, что хрустнули кости, и бросили лицом на ковер. Дальше все развивалось с пугающей скоростью. Никакого снисхождения, никаких скидок на юный возраст, потерю отца и состояние аффекта. Дерябин лично проследил, чтобы дело студента раскрутили по полной программе. Покушение на убийство должностного лица при исполнении служебных обязанностей.
Суд был коротким, почти формальным. Антонина Максимовна сидела в пустом зале, глядя на своего мальчика за деревянной решёткой. Пашка держался стойко, пытаясь подбодрить мать взглядом, но его губы предательски дрожали. Приговор прозвучал как выстрел: семь лет колонии строгого режима. Максимальный срок.
Но Дерябину было мало просто посадить мальчишку. Он был трусом. Он панически боялся, что через семь лет этот молодой волчонок выйдет на свободу, вернется и закончит начатое. А люди уровня Дерябина привыкли решать проблемы радикально, вырывая сорняки с корнем.
Звонок начальнику колонии, куда отправили Пашку по этапу. Всего одна фраза. «Этот парень очень проблемный, обратите особое внимание». И небольшая встречная услуга: дефицитная путёвка в закрытый санаторий для жены начальника колонии. В те времена номенклатурные связи решали вопросы жизни и смерти быстрее любого суда.
Пашка не пробыл в колонии и двух месяцев. Домашний мальчик, студент-отличник, он случайно оказался в одном бараке с матерыми уголовниками, рецидивистами, которым терять было нечего. По официальной версии руководства лагеря, произошла банальная ссора на почве личных неприязненных отношений. Заточка под ребро в душевой. И снова почтальон, опускающий глаза, сухая телеграмма. И снова. Сыновний гроб, который категорически запретили открывать.
За неполных три месяца Антонина Максимовна потеряла всё: мужа, с которым прожила 20 счастливых спокойных лет. Единственного сына, надежду и опору, в котором была заключена вся её жизнь.
А ещё через неделю к ней снова постучали. Дерябин не забыл о квадратных метрах. По советским законам, одинокая женщина не имела права занимать огромную четырёхкомнатную квартиру. Излишки жилой площади подлежат изъятию в пользу государства. Антонину Максимовну, сломленную, постаревшую на 10 лет за одну зиму, с пустыми выцветшими глазами, вышвырнули в крошечную комнатушку в коммунальной квартире на самом краю города. Соседи-алкоголики, вечно занятая общая кухня, осыпающаяся штукатурка и клопы.
А в родовое гнездо Шведов, сделав там роскошный ремонт за счет государственного бюджета, с триумфом въехала сияющая Риммочка. Дерябин праздновал абсолютную победу. Система сработала безупречно, пережевав и выплюнув маленьких людей, посмевших встать у него на пути.
Что происходит с человеком, когда у него отнимают весь мир? Когда выжигают душу дотла, не оставляя даже пепла? Кто-то ломается, начинает пить, сходит с ума, накладывает на себя руки от безысходности. Дерябин, потягивая коньяк в новой квартире, был уверен, что эта учителка именно так и закончит свою жизнь в той зловонной коммуналке, тихо сгинув среди маргиналов.
Но он забыл одну очень важную деталь: Антонина Максимовна была учителем литературы. Она всю жизнь изучала человеческие души и великие трагедии. Она прекрасно знала, как Эдмон Дантес ждал своего часа в сырой камере замка Иф. Она знала, что месть — это не горячая вспышка ярости. Это блюдо, которое подают исключительно холодным. Соседи по коммуналке потом вспоминали, что она никогда не плакала на людях. Она не закатывала истерик, не жаловалась на судьбу. Она продолжала ходить на работу в свою школу, всё так же тихо и ровно вела уроки. Но старшеклассники стали замечать, что от их любимой Антонины Максимовны теперь веет могильным холодом. Её некогда тёплые глаза стали похожи на два кусочка серого льда.
Ночами она не спала. Она сидела за шатким кухонным столом при свете тусклой лампочки, пила крепкий чай и писала. «Нет, не очередные бессмысленные жалобы в ЦК партии или прокуратуру». Она писала план. Подробный, выверенный до секунды, математически точный план абсолютного, тотального уничтожения своего врага. Она понимала, если просто подкараулить Дерябина в подъезде и ударить ножом, это будет слишком легко для него. Он даже не успеет ничего понять. Смерть — это милосердие. А он милосердия не заслужил. Он должен потерять все, чем так гордился. Свою безграничную власть, свою сытую, лощеную жизнь, свою любовницу и свое тело. Он должен стать таким же беспомощным, жалким и зависимым, каким был ее муж в холодной камере и ее мальчик под ножами уголовников.
***
В Советском Союзе человек в неброском сером пальто фабрики «Большевичка», стоящий на автобусной остановке с неприметной авоськой, был абсолютной невидимкой. Никто не вглядывался в лица уставших женщин, возвращающихся с работы. Никто не замечал, как эта женщина методично, изо дня в день стоит на углу улицы, провожая взглядом черную номенклатурную «Волгу». Антонина Максимовна превратилась в тень. Учительница литературы, которая еще недавно с упоением рассказывала десятиклассникам о душевных терзаниях Раскольникова, теперь сама перешагнула ту самую невидимую черту. Но в отличие от героя Достоевского, она не испытывала ни малейших угрызений совести. В ее выгоревшей дотла душе осталось место только для одной эмоции – ледяной, расчётливой и всепоглощающей ненависти.
Прежде чем начать действовать, она поехала на городское кладбище. Был промозглый февраль 1979 года. Ветер гнал по аллеям колючую снежную крошку. Она стояла у двух свежих холмиков земли. Под одним лежал её муж, под вторым — 19-летний сын. На их могилах не было даже нормальных памятников, только типовые деревянные пирамидки с жестяными табличками. Система позаботилась о том, чтобы стереть их из жизни максимально быстро и дёшево. Антонина Максимовна не плакала. Она просто положила на промёрзшую землю две красные гвоздики, постояла в абсолютной тишине минут 20, а затем тихо, но твёрдо произнесла.
— Я всё верну. Спите спокойно, мои мальчики.
С этого момента прежней Антонины Максимовны больше не существовало. На охоту вышел безжалостный и расчетливый хищник. Каждый охотник знает, чтобы уничтожить крупного и опасного зверя, нужно досконально изучить его повадки. Валерий Игнатьевич Дерябин был зверем осторожным, но, как и всякий изорвавшийся советский чиновник, имел свои слабости. Антонина Максимовна взяла в школе отпуск за свой счёт. Благо, руководство, зная о её трагедии, пошло навстречу, думая, что несчастной вдове нужно время на скорбь. Но она не скорбела. Она следила.
Вскоре она выяснила график Дерябина до минуты. В 8.30 за ним приезжал персональный водитель. В 13.00 – обед в закрытой обкомовской столовой, куда простым людям вход был заказан. Там подавали осетрину и дефицитный сервелат по копеечным ценам. А вот вечера Валерия Игнатьевича были куда интереснее. Но начинать свой план возмездия Антонина Максимовна решила не с него.
Был еще один человек, ради которого, собственно, и заварилась вся эта кровавая каша. Риммочка. 20-летняя хищница с пухлыми губами, ради комфорта которой Дерябин уничтожил семью Шведов. Римочка наслаждалась жизнью в чужом гнезде. Антонина Максимовна несколько раз видела ее издали. Девушка порхала по городу в импортной дубленке, которую в те времена можно было достать только у спекулянтов за бешеные деньги, и в высоких финских сапогах. Она светилась от самодовольства.
Антонина Максимовна знала свою бывшую квартиру наизусть. До последнего гвоздика, до последней скрипящей половицы. И она знала еще один секрет, о котором не догадывался Дерябин.
Когда чиновник вышвыривал законных хозяев, он, конечно же, распорядился сменить замки. Пришли слесари из ЖЭКа, врезали новый типовой английский замок в тяжелую дубовую дверь. Но выше находился еще один замок — старинный, массивный, еще дореволюционной работы, который в свое время устанавливал дед Бориса Аркадьевича. Замок был хитрым, с секретом. Слесари просто не смогли его демонтировать, не раскурочив половину двери. И Дерябин махнул рукой.
— Оставьте так, кому эта рухлядь нужна, ключи всё равно у меня.
Но он ошибся. Запасной ключ от старинного замка, тяжёлой, причудливой формы, всегда лежал на дне сумочки Антонины Максимовны. И когда Дерябин уезжал в командировку в столицу, а Риммочка оставалась одна в огромной четырёхкомнатной квартире, настал идеальный момент. Был вечер четверга. На улице бушевала метель, скрывая следы и звуки. Антонина Максимовна подошла к своему родному подъезду. Сердце в груди билось ровно, словно швейцарские часы. Никакого страха. Никакой паники. Она поднялась на третий этаж. В подъезде пахло жареной картошкой и чужим бытом.
Она достала из кармана старинный ключ. Вставила в замочную скважину верхнего замка. Два тихих щелчка. Затем достала связку отмычек. Да-да, простая учительница литературы потратила две недели, чтобы научиться у старого школьного трудовика, как вскрывать типовые английские замки, сославшись на то, что постоянно теряет ключи от дачи. Дешевый советский замок поддался через минуту. Она бесшумно переступила порог своего бывшего дома. В прихожей пахло дорогими французскими духами Fiji. Ещё один дефицит, который Дерябин доставал для своей пассии.
Антонина Максимовна прошла в гостиную и замерла. От того, что она увидела, внутри всё сжалось в ледяной комок. Огромной дедовской библиотеки больше не было. Редчайшие дореволюционные издания, собрания сочинений, которые ее муж собирал по крупицам всю жизнь, исчезли. На их месте стояла громоздкая, пошлая румынская стенка, заставленная хрустальными вазами, сервизами «Мадонна» и чешским стеклом. Паркет был застелен безвкусным красным ковром. Это было осквернение храма. Из ванной комнаты доносилась приглушенная музыка. Риммочка слушала заграничную кассету популярной тогда группы Boney M на новеньком японском магнитофоне. Вода перекрывала все звуки.
Антонина Максимовна бесшумной тенью скользнула по коридору. Дверь в ванную была приоткрыта. Из неё валил густой пар. Риммочка нежилась в горячей воде, щедро налив туда дефицитной пены. На краю чугунной ванны, опасно балансируя, стоял тот самый японский магнитофон, подключённый через удлинитель к розетке в коридоре. Римма любила комфорт и музыку, но совершенно пренебрегала техникой безопасности. Учительница встала в дверном проёме. Сквозь пар она смотрела на юное, расслабленное тело той, из-за которой её сын сейчас лежал в мёрзлой земле. Римма открыла глаза, собираясь потянуться за шампунем, и вдруг замерла. Визг застрял у неё в горле. В клубах пара, словно призрак возмездия, стояла прежняя хозяйка квартиры.
— Вы… как вы здесь? — только и смогла пролепетать насмерть перепуганная девица, инстинктивно прикрываясь руками и вжимаясь в стену ванны.
Антонина Максимовна не произнесла ни слова. В её глазах не было ни ярости, ни сумасшествия. Только спокойствие патолога-анатома. Она сделала один шаг вперёд. Римма наконец обрела голос и открыла рот, чтобы закричать во всю силу своих лёгких. Но крика не последовало. Антонина Максимовна резким, выверенным движением руки просто столкнула тяжёлый, подключённый к сети японский магнитофон прямо в воду, наполненную мыльной пеной.
Вода мгновенно вспыхнула голубыми искрами. Тело Риммы выгнулось дугой, глаза широко распахнулись, вбирая в себя последний в её жизни образ. Спокойное, неподвижное лицо женщины в сером пальто. Свет в квартире мигнул и погас. Выбило пробки. В наступившей темноте раздался лишь глухой всплеск и шипение перегоревшей проводки. Затем наступила абсолютная мёртвая тишина.
Антонина Максимовна не стала задерживаться. Она аккуратно протёрла носовым платком ручку двери, вышла в подъезд, бесшумно закрыла за собой замки на оба оборота, и растворилась в снежной метели 1979 года.
Утром город содрогнулся от слухов. Официальное заключение судмедэксперта было однозначным: «Трагическая случайность. Грубое нарушение техники безопасности при обращении с электроприборами в помещении с повышенной влажностью». Никаких следов взлома. Никаких следов борьбы. Дверь заперта изнутри на верхний замок, который Антонина закрыла снаружи своим ключом. Ценности на месте. Типичный несчастный случай в быту. Советская милиция не любила портить статистику висяками. А тут все было кристально ясно. Молодая легкомысленная девчонка сама себя погубила.
Дерябин, срочно прилетевший из Москвы, рвал и метал. Он кричал на следователей, требовал найти убийц, тряс своими связями. Но даже его влияние было бессильно против законов физики и заключения экспертов. Никому и в голову не могло прийти, что скромная вдова-учительница, которую все давно списали со счетов, способна на такую хладнокровную, идеальную ликвидацию. Для чиновника смерть Риммы стала тяжелым ударом, потому, что это была его собственность, его трофей, который так глупо и нелепо выскользнул из рук. Квартира, ради которой было совершено столько преступлений, вдруг стала проклятой. Дерябин больше не мог там находиться, ему казалось, что в углах до сих пор пахнет паленой проводкой и смертью.
Но он еще не знал, что это была лишь прелюдия. Настоящий кошмар, тотальный животный ужас ждал его впереди. Антонина Максимовна убрала с доски пешку. Теперь настала очередь короля. И для него она приготовила участь куда более страшную, чем быстрая смерть от удара током.
***
Весна 1979 года. После нелепой, как тогда казалось всем, гибели молодой любовницы в ванной, Валерий Игнатьевич Дерябин погрузился в мрачную липкую паранойю. Шикарная квартира с высокими потолками, ради которой он переступил через две человеческие жизни, стала казаться ему склепом. Он панически боялся заходить в ту самую ванную комнату. Ему мерещился запах перегоревшей проводки и сладковатый аромат дефицитной пены. Вскоре он поспешно, через свои номенклатурные связи, обменял эту квартиру на жилплощадь в другом престижном районе. Казалось бы, живи и радуйся. Но страх, этот невидимый червь, уже начал точить его изнутри. Дерябин стал плохо спать. Он вздрагивал от резких телефонных звонков, начал срываться на подчиненных. Коньяк, который раньше был атрибутом красивой жизни, теперь стал ежедневным лекарством от тревоги. Врачи из закрытой спецполиклиники качали головами и настоятельно рекомендовали Валерию Игнатьевичу отдых.
— Нервное истощение, батенька. Нужно на природу, подышать соснами, попариться в баньке, сбросить напряжение.
И Дерябин прислушался. В 30 километрах от города, в густом хвойном лесу, располагалась закрытая ведомственная база отдыха «Сосновый бор», место, о существовании которого простые советские граждане, если и догадывались, то только по слухам, передаваемым шепотом. Трёхметровый зелёный забор, строгая охрана на КПП, спецпропуска. Забором скрывался настоящий номенклатурный рай. Рубленые терема из карельской сосны, дорожки, посыпанные красной мраморной крошкой, хрустальный воздух и тишина, которую нарушало лишь пение птиц да стук бильярдных шаров. Там подавали чешское пиво, финский сервелат и балыки, которые обычный работяга не видел даже по телевизору.
Дерябин поехал туда один. Сказал жене, что у него важное выездное совещание с товарищами из области. Ему нужно было побыть в тишине, выпарить из себя липкий страх. Он не знал, не мог даже предположить, что его личный палач уже находится на территории этой непреступной крепости.
Как скромная учительница литературы смогла проникнуть на сверхсекретный закрытый объект? О, это было до гениальности просто. Советская система охраны была рассчитана на шпионов, диверсантов или агрессивных хулиганов. Но она была абсолютно слепа к людям в синих технических халатах, к тем советским женщинам-невидимкам, которые с утра до ночи мыли полы, стирали белье, чистили картошку на пищеблоках.
Антонина Максимовна не стала придумывать сложных шпионских схем. Она просто узнала, что в прачечную базы отдыха «Сосновый бор» срочно требуется подменная бельевщица. Старая работница слегла с радикулитом. Зарплата копеечная, работа адски тяжелая, желающих из местных деревенских не нашлось. Учительница, надев старый пуховый платок, серую телогрейку и стоптанные сапоги, пришла в отдел кадров базы. Тихая, забитая вдова. Никто даже не вглядывался в её документы слишком пристально.
— Иди стирай номенклатурные простыни.
Так Антонина Максимовна оказалась по ту сторону забора. Две недели она исправно таскала тяжелые корзины с влажным бельем, не поднимая глаз. Она слилась с интерьером, стала частью пейзажа, изучила все тропинки, все входы и выходы, графики дежурств охраны и, самое главное, расписание банного комплекса. Комплекс был роскошным. Финская сауна, бассейн с ледяной артезианской водой, комната отдыха, обшитая морёным дубом, где стоял массивный чехословацкий бильярдный стол и кожаные диваны.
Пятница, 13 апреля. Символичная дата. Дерябин прибыл на базу после обеда. Лицо одутловатое, под глазами тёмные мешки. Он сразу же распорядился растопить малую сауну.
— И чтобы ни одна душа меня не беспокоила, — рявкнул он на администратора. — Полотенца положите в предбаннике, коньяк на стол, и все, свободны до утра.
Это был именно тот приказ, которого ждала Антонина Максимовна. Вечером, когда стемнело, она взяла стопку свежих, пахнущих морозом махровых полотенец и направилась к банному комплексу. Никто из охраны не обратил внимания на согбенную фигуру прачки. Идёт человек по делу, ну и пусть идёт. В кармане ее просторного технического халата лежал небольшой флакон из темного стекла и плотная марлевая подушечка. Хлороформ. Достать его было не так уж сложно, когда ты много лет работаешь в школе и прекрасно общаешься с пожилой учительницей химии, которая давно забыла провести инвентаризацию в лаборантской. Антонина Максимовна взяла его еще месяц назад, готовясь к этому дню.
Она тихо открыла массивную дверь банного комплекса. Внутри было тепло, пахло распаренной древесиной, эвкалиптом и дорогим табаком. Из комнаты отдыха доносилась негромкая музыка. Работал радиоприёмник «Океан». Дерябин был в парилке. Антонина Максимовна аккуратно положила полотенце на скамейку, затем подошла к стойке с бильярдными киями. Её взгляд остановился на одном из них, тяжёлом, из тёмного лакированного дерева с идеальным балансом. Взяла его в руки, взвесила: «То, что нужно. Инструмент правосудия выбран». Оставив кий на видном месте, она достала флакон, обильно смочила марлевую подушечку и шагнула к двери парилки.
Дверь парилки со скрипом приоткрылась. Дерябин сидел на верхней полке, красный как рак, обильно потея. Глаза его были закрыты. Услышав скрип, он, не открывая глаз, недовольно буркнул.
— Я же сказал, никого не пускать, положи полотенце и пошла вон.
Он думал, что это обслуживающий персонал. Он был настолько уверен в своей абсолютной безопасности, в своей неприкосновенности за высоким зелёным забором, что даже не соизволил посмотреть, кто вошёл.
Это была его фатальная ошибка. Антонина Максимовна шагнула в обжигающий жар парилки. В один неуловимый кошачий прыжок она оказалась рядом с полкой. Дерябин только начал открывать глаза, когда на его лицо опустилась мокрая марля с едким, сладковатым запахом хлороформа. Чиновник дернулся. Инстинкт самосохранения заставил его взмахнуть руками, он попытался скинуть с себя эту неожиданную угрозу. Но Антонина Максимовна вцепилась в него мертвой хваткой. Это была уже не слабая женщина-учитель. Это была сама смерть.
Скопившаяся в ней месяцами ненависть придала ей нечеловеческую силу. Она навалилась на него всем телом, прижимая тряпку к его носу и рту. Борьба длилась недолго. Распаренный пьяный организм Дерябина быстро сдался химикату. Глаза его закатились, обмякшее тяжёлое тело с глухим стуком сползло с полки на деревянный пол парилки. Антонина Максимовна тяжело дышала. По её лицу катился пот, смешиваясь с конденсатом парилки. Но времени на передышку не было.
Она вытащила Дерябина за ноги в прохладную комнату отдыха. Здесь, на полу, застеленном дорогим ковром, она начала его связывать. В дело пошёл прочный капроновый шнур, который она заранее срезала с бельевых верёвок во дворе прачечной. Вязала профессионально, стягивая узлы так, чтобы малейшее движение причиняло боль. Руки за спину, ноги плотно спутаны. В рот — жесткое вафельное полотенце, перевязанное на затылке.
Закончив, она встала, взяла стул, поставила его прямо напротив связанного чиновника. Рядом, прислонив к бильярдному столу, она положила тот самый тяжелый кий из темного дерева. Затем Антонина Максимовна села, сложила руки на коленях, как обычно делала на уроках, ожидая, пока класс успокоится, и стала смотреть на лицо Дерябина. Она ждала. Ждала, когда этот человек очнется, чтобы увидеть в его глазах момент осознания. Он должен был понять, за что именно он сейчас расстанется со своей сытой, комфортной жизнью. Он должен был услышать каждое ее слово.
Минут через двадцать Дерябин застонал. Его веки дрогнули и с трудом открылись. Зрачки, расширенные от хлороформа, безумно заметались по комнате. Он попытался пошевелить рукой, затем ногой. Веревки больно впились в распаренную кожу. Он хотел закричать, позвать охрану, поднять по тревоге всю базу, но из горла вырвалось лишь жалкое приглушённое мычание.
И тут его взгляд сфокусировался. Прямо перед ним в тусклом свете бра сидела она, та самая вдова Шведа, женщина, которую он уничтожил и стёр в порошок. Сидела абсолютно спокойная в нелепом сером халате и смотрела на него глазами, в которых не было ничего живого. Только бездонная холодная бездна. Дерябин всё понял. В одну секунду с него слетела вся его спесь, вся его номенклатурная значимость. В его глазах отразился первобытный ужас. Он задёргался на полу, как выброшенная на берег рыба, пытаясь отползти назад.
— Добрый вечер, Валерий Игнатьевич! — голос Антонины Максимовны прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в грохоте артиллерийского снаряда. — Урок литературы начинается, и сегодня мы будем проходить тему возмездия.
Она медленно протянула руку и взяла бильярдный кий. В комнате отдыха, обшитой дорогим морёным дубом, царила гнетущая, вязкая тишина. Лишь мерно, словно отсчитывая последние секунды прежней жизни, капала вода из неплотно закрытого крана в душевой, да тяжело, со свистом, врывался воздух из ноздрей связанного Дерябина. Воздух был пропитан запахом распаренной древесины, эвкалипта и животного первобытного страха. Валерий Игнатьевич, хозяин жизни, человек, открывавший ногой двери в любые кабинеты, сейчас лежал на ворсистом чехословацком ковре в луже. Да, от страха его мочевой пузырь просто не выдержал того всепоглощающего ужаса, который обрушился на него при виде этой тихой женщины в сером рабочем халате.
Антонина Максимовна сидела на стуле с прямой спиной. Её лицо не выражало ни садистского триумфа, ни сумасшествия. Это было лицо бухгалтера, сводящего дебет с кредитом. Кредит Дерябина оказался неоплаченным.
— Ты думал, что мы пыль, Валерий Игнатьевич? — её голос звучал ровно, без единой истерической нотки, но от этого холода кровь стыла в жилах. — Вы там, в своих кабинетах, обтянутых кожей, решили, что можете играть человеческими жизнями, как оловянными солдатиками. Что вы — небожители, а мы так — строительный материал для вашего комфорта?!
Дерябин замычал, извиваясь на полу. Верёвки до крови врезались в его холёное, рыхлое тело. Он судорожно кивал головой, его глаза, налитые кровью, умоляли. Если бы он мог выплюнуть кляп, он бы посулил ей всё — деньги, бриллианты, лучшую квартиру в столице, любые связи. Он бы ползал у неё в ногах, целуя её стоптанные сапоги.
— Мой муж Борис никогда в жизни не держал в руках валюту, — продолжала учительница, словно не замечая его конвульсий. — Он был учёным. Он любил этот город, любил свою работу. Он умер в камере, задыхаясь на грязном бетонном полу, потому что у него не было с собой таблеток. А мой Пашка, мой мальчик, ему было 18. Он ещё ни разу не целовался по-настоящему. Он мечтал строить мосты. Знаешь, сколько ножевых ранений насчитали на его теле? 14! 14 ударов, Валерий Игнатьевич. За то, что он посмел выкрикнуть тебе в лицо правду.
Антонина Максимовна медленно поднялась. Она подошла к бильярдному столу и взяла в руки тяжёлый кий из полированного красного дерева. Дерябин, увидев этот жест, забился в путах с удвоенной силой. Его зрачки расширились так, что почти скрыли радужку. Он пытался отползти, извиваясь, как раздавленный дождевой червь, но ноги были стянуты намертво.
— Ты забрал у меня самое дорогое ради своей похоти, — тихо произнесла Антонина Максимовна, нависая над ним. — Ради того, чтобы ублажать свою любовницу на чужих костях, в чужом доме. Ты привык мягко спать, сладко есть и сидеть в мягком кожаном кресле — вершитель судеб. Так вот, Валерий Игнатьевич, ты больше никогда не сядешь в своё кресло. Ни в кожаное, ни в обычное.
Перевернула его на живот грубым, сильным рывком. Дерябин был тяжёлым мужчиной, но сейчас Антонина не чувствовала его веса. Достав из кармана халата опасную бритву своего покойного мужа, она одним точным движением распорола дорогие импортные плавки чиновника, и взяла в руки кий...
Я не буду описывать то, что тихая учительница сделала с Дерябиным. Скажу только, что Руси это назвали «посадить на кол».