— Руслан, ты только не ори, но твоя мама, кажется, продала нашу дачу цыганскому табору. Или сдала. Я пока не разобралась в юридических тонкостях, но оттуда сейчас выносили холодильник, а взамен заносили двухъярусную кровать и три тюка с вещами. И, судя по запаху, они там уже варят что-то монументальное, в промышленных масштабах.
Настя стояла посреди собственного двора, сжимая в руке телефон так, что пластиковый чехол жалобно поскрипывал. Март в этом году выдался сумасшедшим: вчера еще мела метель, сугробы лежали по колено, а сегодня вдруг врубили весну на полную мощность. Снег таял с такой скоростью, что казалось, земля под ногами чавкает от удовольствия. Вокруг Насти, как в плохом кино про зомби-апокалипсис, суетились незнакомые люди. Пышнотелая женщина в трех юбках, повязанных поверх пуховика, бодро тащила к крыльцу рулон старого линолеума, а двое чернявых подростков, сверкая глазами, пытались впихнуть в дверной проем ту самую двухъярусную кровать, которая явно не проходила по габаритам.
— Насть, ты чего мелешь? Какой табор? Мама в санатории, в Ессентуках, почки лечит. Она вчера звонила, жаловалась на диетическое питание и отсутствие культурной программы. Ты, наверное, адрес перепутала. У нас же СНТ «Рассвет», а ты, небось, в «Закат» заехала. Они там все одинаковые, эти дачные поселки, забор к забору.
Голос мужа в трубке звучал спокойно и даже как-то покровительственно. Руслан, как всегда, пребывал в твердой уверенности, что мир устроен логично и правильно, а если что-то идет не так, то это просто у Насти разыгралось воображение или она, как обычно, что-то перепутала. Ну да, перепутала. Семнадцать лет владения этой дачей, каждый куст смородины собственноручно посажен, каждая досочка на крыльце проолифлена, а она, видите ли, адрес перепутала. Ага, и замок на калитке, который открылся ее ключом, тоже, видимо, волшебным образом совпал.
— Руслан, я, конечно, женщина впечатлительная, но не до такой степени, чтобы перепутать наш дом с синей крышей и флюгером в виде петуха с каким-то другим. Я сейчас стою на крыльце. Внутри нашего дома — чужие люди. Они вешают свои занавески. И, Руслан, они сняли твой любимый плакат с "Сектором Газа" в гараже и повесили туда какой-то ковер с оленями. Я это вижу своими собственными глазами. Ты понимаешь, что происходит?
В трубке воцарилась тишина. Руслан, видимо, пытался переварить информацию. Его мама, Елена Николаевна, женщина монументальная и властная, всегда была для него непререкаемым авторитетом. Поверить в то, что она, находясь за тысячу километров, умудрилась сдать их дачу, было выше его сил. Но и Настя врать не стала бы, особенно про плакат «Сектора Газа». Это святое.
— Так, Настя, без паники. Я сейчас ей позвоню. Может, это… может, она просто попросила кого-то присмотреть за домом? У нее же подруга есть, тетя Люся, у той племянник…
— Руслан, тетя Люся со своим племянником вряд ли нуждаются в двухъярусной кровати и пятидесяти килограммах картошки, которые только что занесли в погреб. И они не стали бы выставлять на улицу наш старый диван. Звони маме. Иначе я сейчас вызову полицию.
Настя отключила вызов и огляделась. Ситуация была бредовой до икоты. Дача, которую она так любила, которую они с Русланом холили и лелеяли, вдруг превратилась в проходной двор. Этот дом был ее крепостью, ее убежищем от городской суеты, от вечных проблем с сыновьями, от занудства свекрови. Настя нечасто сюда приезжала, особенно в последние годы, когда спина начала постреливать, а огородные подвиги перестали приносить былую радость. Но сама мысль о том, что у нее есть это место, грела душу. Дом был добротный, утепленный, три комнаты и просторный чердак, где так сладко спалось под стук дождя. И вот теперь…
Женщина в юбках, заметив Настю, направилась к ней, лучезарно улыбаясь золотыми коронками.
— Хозяюшка, а вы, стесняюсь спросить, кем будете? Нам Елена Николаевна сказала, что дом пустой стоит, только пыль смахивай. Мы люди аккуратные, все в целости сохраним. А вещи ваши старые мы в сарай аккуратно сложили, не переживайте.
Настя почувствовала, как у нее начинает дергаться глаз. Старые вещи. То есть, любимое кресло-качалка, старинный буфет, который она мечтала отреставрировать, и коробки с детскими игрушками Миши и Лени — всё это теперь в сарае, в сырости и холоде. А в доме хозяйничают эти… люди.
— Елена Николаевна, значит? — Настя постаралась, чтобы голос звучал максимально спокойно, хотя внутри у нее все клокотало от ярости. — А на каком, простите, основании Елена Николаевна распоряжается этим домом? Это моя дача. Моя собственность. По документам.
Цыганка ничуть не смутилась. Наоборот, ее улыбка стала еще шире, а в глазах заплясали веселые огоньки.
— Так вы, значит, сноха? Ну, здравствуйте, Настенька. А мы — Рома, Рада и наши детки. Приятно познакомиться. Елена Николаевна нам так и сказала: «Поезжайте, живите, а Насте я сама все объясню». Мы ей и денежки за три месяца вперед отдали. Ох, и хорошая женщина, ваша свекровь. Душевная.
Настя почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Деньги за три месяца вперед. Свекровь, которая лечит почки в санатории, взяла деньги за аренду ее, Настиной, дачи. И даже не соизволила предупредить. Это был удар ниже пояса. Это было предательство. Это было… это было так в стиле Елены Николаевны, что даже не удивляло, а просто вызывало глухое, тоскливое отчаяние.
С Еленой Николаевной Настя воевала всю свою семейную жизнь. Двадцать пять лет брака с Русланом были годами непрерывной, партизанской войны. Свекровь была женщиной старой закалки, из тех, кто «всё знает лучше всех» и «желает только добра». Ее «добро» обычно оборачивалось для Насти головной болью, лишними тратами и чувством собственной неполноценности. Елена Николаевна лезла во всё: как Настя готовит (слишком жирно), как одевает детей (слишком легко), как убирает квартиру (недостаточно чисто). И, конечно же, дача была особой зоной интересов свекрови. Она всегда считала ее своей, хоть и записана она была на Настю.
— Настя, я тут подумала, — вещала Елена Николаевна, когда дачу только купили, — огород должен приносить пользу. Зачем вам эти газоны и цветы? Посадим картошку, морковку, свеклу. Свое, домашнее, без нитратов. А я буду приезжать, полоть, поливать. Вам же легче.
Легче не стало. Елена Николаевна приезжала, руководила процессом, критиковала Настю за неправильную посадку, а потом уезжала, оставляя Настю разбираться с сорняками и урожаем, который девать было некуда. Картошка гнила в подвале, морковка вяла, а свекровь каждый раз вопрошала: «Куда вы все деваете? Неужели не съели?». Теперь же Елена Николаевна пошла дальше. Она решила, что Настина дача — это ее личный пенсионный фонд.
Настя, шатаясь, дошла до калитки и села на скамейку, которую Руслан сколотил в прошлом году. Голова гудела, в ушах шумело. Ситуация была настолько дикой, что даже не злила, а вызывала какое-то истерическое желание расхохотаться. Цыгане на ее даче. Свекровь в Ессентуках с деньгами. Руслан в офисе, в полной уверенности, что все это ошибка. И она, Настя, посреди этого дурдома, с чувством полной беспомощности.
— Мам, ты чего тут сидишь? — Из-за угла дачного домика вынырнул Леня, старший сын. Ему было двадцать один, и он, в отличие от брата-студента Миши, уже работал, но все равно жил с родителями. На дачу Леня приезжал редко, в основном, чтобы пожарить шашлыки с друзьями, и сейчас вид у него был крайне недоуменный. — Там какие-то люди в доме. И цыганский хор, кажется, репетирует. Что происходит?
Настя подняла глаза на сына. Леня, высокий, плечистый, в модной куртке и рваных джинсах, выглядел как инопланетянин в этом дачном антураже. Он был парнем практичным и приземленным, в облаках не витал, в интриги не впутывался. Но сейчас даже он был в шоке.
— Леня, детка, — Настя вздохнула, — кажется, твоя бабушка решила монетизировать нашу недвижимость. Она сдала дачу вот этим милым людям. Роме и Раде. За три месяца вперед.
Глаза Лени округлились. Он смерил взглядом цыган, которые к этому времени уже почти закончили выгрузку вещей и теперь просто стояли на крыльце, с любопытством наблюдая за Настей с сыном.
— Да ладно. Бабушка? Сдала? А Настя, значит, в курсе не была? Обалдеть. Вот это баб Лена дает. Прямо Остап Бендер в юбке. И что мы теперь делать будем? Выгонять их?
— Выгонять? Леня, они деньги заплатили. Они тут законно находятся, с их точки зрения. И, судя по всему, уезжать не собираются. Ты посмотри, сколько у них вещей. Они тут всерьез и надолго. И, честно говоря, я не знаю, что делать. Я просто в ступоре.
— Так, Настя, спокойно. — Руслан, видимо, все-таки дозвонился до мамы, потому что его голос в трубке теперь звучал неспокойно, а как-то виновато-суетливо. — Я поговорил с мамой. Она… ну, в общем, она подтвердила. Сдала. На три месяца. Говорит, ей срочно нужны были деньги на лечение, какие-то дополнительные процедуры, которые не входят в путевку. Она не хотела тебя расстраивать, думала, к твоему приезду все решит. Настя, ты же понимаешь, это мама. Ей плохо было. Она не подумала.
Настя слушала мужа и чувствовала, как внутри нее закипает глухая, ледяная ярость. Срочно нужны были деньги. Не хотела расстраивать. Думала, все решит. Это были стандартные отговорки Елены Николаевны, которыми она прикрывала свои эгоистичные поступки. Сколько раз Настя слышала эти фразы за семнадцать лет дачного владения! Когда свекровь вырубила любимый Настин куст жасмина («Мешал проходу, я не подумала, что ты расстроишься»), когда отдала старый, но добротный диван соседке («Им нужнее, а нам все равно новый покупать»), когда засадила весь газон кабачками («Такая земля пропадает, я думала, ты обрадуешься»). Каждый раз она «не думала» и «хотела как лучше». Но на этот раз она превзошла саму себя. Она распорядилась Настиной собственностью, ее личным пространством, ее убежищем.
— Руслан, — голос Насти звучал зловеще тихо, — я все понимаю. Мама, лечение, процедуры. Но почему она не попросила денег у нас? Мы бы дали. Неужели три месяца аренды дачи стоят дороже, чем наше спокойствие и мои нервы? И почему, Руслан, почему она сдала дачу именно цыганам? У нее что, других вариантов не было?
— Насть, ну не начинай. Мама говорит, Рома и Рада — приличные люди. Рома — музыкант, в ресторане играет, Рада — домохозяйка. У них детки. Им жить негде было, а тут наша дача пустует. Мама решила сделать доброе дело. И деньги, Насть, деньги нам сейчас не лишние. У Миши скоро сессия, репетиторы нужны, Леня машину хочет менять. Мама, в общем-то, и о нас подумала. Деньги она, кстати, обещала вернуть, как только приедет. С пенсии отдаст.
Настя почувствовала, что еще немного, и она закричит. С пенсии отдаст. Елена Николаевна получала минимальную пенсию, которой едва хватало на оплату коммунальных услуг и лекарств. Отдавать деньги с пенсии она могла годами. И Руслан это прекрасно понимал. Но он, как всегда, защищал маму, искал ей оправдания, пытался сгладить углы. Это было его привычное состояние — сидеть между двух огней, пытаясь угодить и жене, и матери. И каждый раз он выбирал сторону матери, потому что Настя была «своей», она поймет, она простит, она потерпит. А мама… мама — это святое.
— Руслан, ты сейчас серьезно? Мама с пенсии отдаст? Да она эти деньги уже давно потратила, или в Ессентуках на массажи спустила, или… или просто спрятала, чтобы потом нам же и «помочь». И ты, Руслан, ты потакаешь ей в этом вранье. Ты понимаешь, что она нас просто обворовала? Нас, Руслан. Тебя, меня, твоих сыновей. Она лишила нас права распоряжаться нашим собственным имуществом. И ты стоишь там, в офисе, и рассказываешь мне, какая она бедная и несчастная?
— Настя, прекрати истерику! Мама поступила неправильно, я согласен. Но она уже это сделала. Люди заехали, деньги заплачены. Мы не можем их сейчас выгнать на улицу, это бесчеловечно. Март на дворе, холодно еще. Пусть поживут эти три месяца, а там посмотрим. Мама приедет, мы с ней поговорим, все решим. Главное — без скандалов. Маме вредно волноваться, у нее почки. Ты же не хочешь, чтобы ей хуже стало?
Настя отключила телефон. Разговаривать с мужем было бесполезно. Он был в полной власти своей матери, врос в нее корнями, и вырвать его оттуда было невозможно. Свекровь была гениальным манипулятором, она умела играть на чувстве вины, на сыновней любви, на жалости. И Руслан всегда велся на эти уловки. Всегда. И вот теперь Настя осталась один на один с этой проблемой.
— Мам, ты что, серьезно решила их оставить? — Леня, который все это время стоял рядом, слушая разговор Насти с отцом, посмотрел на нее с недоумением. — Три месяца? Да они за три месяца тут все разнесут. Ты посмотри на них. Рома — музыкант, ага. В ресторане он играет, а здесь он будет репетировать по ночам. А Рада… домохозяйка. Она тут огород разведет, о котором бабушка мечтала. И детки… детки твой буфет в сарае разломают на дрова. Ты понимаешь, что мы теряем дачу?
Настя посмотрела на сына. В его глазах читалась та же злость и бессилие, что и у нее. Леня, хоть и был парнем практичным, но дачу тоже любил, по-своему, конечно. Здесь он проводил лето с друзьями, здесь у него были свои воспоминания, свои тайные уголки. И вот теперь все это попирается чужими людьми, с молчаливого согласия его собственной бабушки и бесхребетного отца.
— Леня, детка, у нас нет выбора. Отец прав, деньги заплачены, люди заехали. Мы не можем их выгнать. Мы… мы должны смириться. Пусть поживут. А там… там видно будет.
— Смириться? Настя, ты что, с дуба рухнула? Ты же эту дачу всю жизнь строила, вкладывала в нее душу, деньги, здоровье. И теперь ты просто так отдаешь ее каким-то цыганам? Из-за капризов бабы Лены? Да я… я сам их выгоню! Прямо сейчас!
Леня решительно направился к крыльцу, где Рома и Рада уже вовсю расставляли вещи. Настя бросилась за ним, хватая его за рукав.
— Леня, стой! Ты что, с ума сошел? Их тут целая семья. А Рома, между прочим, мужчина. И у них могут быть ножи… или… или что там у них бывает. Не смей к ним лезть!
— Мам, ну какие ножи? Ты что, фильмов насмотрелась? Обычные люди. Я с ними поговорю, объясню ситуацию. Скажу, что бабушка ошиблась, что дом не сдается. Вернем им деньги, которые они дали бабе Лене, и пусть едут. У меня есть заначка, я добавлю. Но дачу мы им не отдадим!
— Леня, ты не понимаешь. У нас нет этих денег. Бабушка их уже, наверное, потратила. И твоей заначки не хватит, чтобы покрыть аренду за три месяца вперед. И даже если хватит… ты что, хочешь, чтобы мы из-за бабы Лены влезли в долги? Леня, это не выход. Мы должны… мы должны думать. Нам нужен план.
Леня остановился. Настина фраза «нам нужен план» всегда означала, что Настя собирается совершить что-то монументальное, что-то, что перевернет ситуацию с ног на голову. В семье Настя была стратегом, а Руслан — тактиком (и то, только если мама разрешала). Настя умела мыслить масштабно, просчитывать варианты, находить неожиданные выходы из тупиковых ситуаций. И сейчас Леня увидел в глазах матери тот самый блеск, который появлялся у нее, когда она собиралась сделать что-то, что бабе Лене точно не понравилось бы.
— План? И какой у нас план, Настя? Сидеть и ждать, пока они тут все разнесут? Или пока бабушка приедет и скажет, что деньги ей нужнее, и мы должны простить ей этот долг? Настя, ты же понимаешь, что она деньги не вернет. Никогда. Это же баба Лена. Для нее деньги, которые попали к ней в руки, становятся ее собственностью, независимо от того, чьи они были изначально.
Настя посмотрела на сына, и на ее лице появилась слабая, но зловещая улыбка.
— Леня, детка, ты прав. Денег мы не увидим. Бабушка их не вернет. Но это не значит, что мы должны смириться. Это не значит, что мы должны отдать им нашу дачу. У нас есть три месяца. Три месяца, Леня. За это время может произойти многое. Очень многое. И мы, Леня, мы сделаем так, что эти три месяца станут для Ромы, Рады и их деток… незабываемыми.
— В смысле незабываемыми? Ты что, собираешься им пакости делать? Мышам в погребе сыпать? Дымовую шашку в печку кинуть? Настя, это мелко. И незаконно.
— Нет, Леня, пакости делать мы не будем. Это не наш метод. Мы поступим по-другому. Мы поступим… интеллигентно. Мы создадим им такие условия жизни, что они сами захотят уехать. Раньше, чем через три месяца. И при этом, Леня, мы не нарушим ни одного закона. Все будет чинно, благородно, по-соседски.
Настя огляделась. Дачный участок был завален снегом, который таял, превращаясь в грязную жижу. В доме хозяйничали чужие люди. В Ессентуках свекровь лечила почки за Настин счет. В офисе муж пытался доказать себе, что все это нормально. Ситуация была безнадежной. Но в голове Насти уже начал вырисовываться план. Дерзкий, безумный, но единственный возможный.
— Леня, иди в сарай, принеси мне лопату. И посмотри, что там с нашим старым диваном. Мы его, пожалуй, заберем. Нам он еще пригодится.
— Заберем? Куда? На квартиру? Настя, папа нас убьет. Он и так ворчит, что у нас места мало. А тут еще этот диван, который разваливается на ходу. Зачем он нам?
— На квартиру, Леня, на квартиру. И не переживай за отца. Он не убьет. Ему будет не до этого. У него скоро наступят трудные времена. Очень трудные. И нам, Леня, нам этот диван очень пригодится. И лопата тоже. Неси.
Настя посмотрела на цыган, которые уже вовсю обживали крыльцо. Рома достал гитару и начал что-то напевать, Рада развешивала на веревке какие-то шмотки. Они выглядели счастливыми и довольными. Они думали, что поймали удачу за хвост. Они думали, что получили дачу даром. Но они не знали, кто такая Настя. Они не знали, на что способна женщина, которую довели до отчаяния. Женщина, у которой забрали ее самое дорогое — ее убежище, ее крепость, ее мир.
Март продолжался. Снег таял, обнажая грязную землю. Жизнь на даче кипела, но Настя уже была не в ней. Она была в своем плане. В плане, который должен был вернуть ей ее дачу, проучить свекровь и, возможно, даже вправить мозги мужу. План был сложным, рискованным, но Настя была готова. Она уже не была той слабой, беспомощной женщиной, которая сидела на скамейке у калитки. Она была воином. И война, Настина война за ее дачу, только начиналась. И ни муж, ни свекровь даже не представляли себе, что она задумала.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜