Свекровь смотрела на мой округлившийся живот и повторяла как заклинание: - Это не от моего сына. Я молчала, но слёзы говорили за меня
Катя лежала на кушетке, зажмурившись от холода геля. Андрей сидел рядом, сжимал её руку, улыбался — он ждал чуда.
— Ну что ж, давайте посмотрим, кто там у нас поселился, — сказала врач, водя датчиком по животу.
— Сердечко слышно? — спросила Катя шепотом.
— Слышно. И не одно.
Андрей подался вперед:
— Как это — не одно? Двойня?
Врач хмыкнула, нажала кнопку на аппарате:
— Первый… второй… — она замолчала, замеряя что-то на экране. — А вот и третий.
Катя открыла глаза, села, забыв, что на ней гель:
— Что?
— Третий, — повторила врач спокойно. — У вас тройня, Катерина. Три плодных яйца, все развиваются прекрасно.
Андрей отпустил руку Кати и медленно выпрямился на стуле. Он смотрел на экран, потом на врача, потом на Катю.
— Это шутка? — спросил он тихо. — Скрытая камера?
— Андрей, я не шучу такими вещами, — врач вытерла датчик. — Поздравляю. Редкость, но бывает.
— Трое, — выдохнула Катя, и слёзы хлынули из глаз. — Господи… трое.
Андрей встал. Стул отъехал назад с противным скрипом. Он отошел к стене, прислонился лбом к холодной плитке.
— Три, — сказал он в стену. — Это же три. Три коляски. Три кроватки. Три горшка. Три.
— Андрей, не пугайте жену, — врач посмотрела на него строго. — Сейчас главное — спокойствие.
— Спокойствие? — Андрей обернулся. У него было лицо человека, которого ударили по голове. — Вы мне сейчас сказали, что у меня будет трое детей, и вы просите меня быть спокойным?
Катя потянулась к нему рукой:
— Андрюш, иди сюда. Пожалуйста.
Он подошел, но не сел. Взял её руку, сжал, и Катя почувствовала, как его ладонь дрожит.
— Трое, — повторил он. — Кать, ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, у нас будет трое детей, — она улыбалась сквозь слёзы. — Мы же хотели. Мы мечтали о большой семье.
— Мы мечтали об одном. Ну, максимум о двух, — он отпустил её руку. — А тут… это же не семья. Это детский сад на дому.
Врач выписала направление, что-то говорила про витамины, про наблюдение, про режим. Катя не слушала. Она смотрела на Андрея. Он стоял у окна, смотрел на улицу и молчал.
В машине он не проронил ни слова. Катя смотрела в окно, гладила живот и чувствовала, как между ними вырастает стена.
— Андрюш, — сказала она, когда они заехали во двор. — Ты со мной поговори.
— О чем?
— О том, что ты чувствуешь.
— Я чувствую, что я в аду, — он заглушил двигатель, но из машины не вышел. — Кать, ты хоть представляешь, сколько это стоит? Роды, потом памперсы, смеси, одежда. Трое — это в три раза больше всего. Где мы возьмем деньги? У меня зарплата, знаешь какая?
— Мы справимся, — сказала Катя твердо. — Я выйду на работу.
— С тремя? — он повернулся к ней, и в глазах у него был страх. — Ты с тремя детьми не выйдешь на работу. Ты из дома выходить не сможешь. Я один буду пахать на четверых? Нет, на пятерых, я забыл про себя.
Катя сжала губы, чтобы не заплакать.
— Ты меня пугаешь, — сказала она тихо. — Ты должен меня поддержать. Я ношу троих детей. Твоих детей.
Андрей молчал. Потом выдохнул:
— Моих ли?
Катя замерла. Смотрела на него широко открытыми глазами.
— Что ты сказал?
— Ничего, — он открыл дверь и вышел из машины. — Я ничего не сказал. Пойдем.
Она не двинулась с места. Он открыл её дверь, взял за руку, помог выйти, но на неё не смотрел.
Дома Катя пошла на кухню, села на табуретку и заплакала. Андрей стоял в коридоре, смотрел на неё и молчал.
— Ты что сказал в машине? — спросила она сквозь слёзы. — Повтори.
— Я сказал, что испугался, — он отвернулся. — Трое — это много. Я не готов.
— Ты спросил, твои ли дети. Я не ослышалась.
Он не ответил. Снял куртку, повесил, прошел в комнату, включил телевизор.
Катя сидела на кухне одна. Слёзы текли по щекам, она вытирала их ладонями, но они не прекращались. Она смотрела на телефон, ждала, что он войдет, обнимет, скажет, что он дурак, что всё будет хорошо.
Он не вошел.
Через час она сама пришла в комнату. Андрей сидел в кресле, смотрел в телевизор, но не видел его.
— Андрей, нам надо поговорить.
— Говори.
— Ты мне не веришь? Ты правда думаешь, что я могла…
— Я ничего не думаю, — он перебил её. — Я просто в шоке. Дай мне время.
— Время на что? На то, чтобы решить, верить мне или нет?
Он промолчал. Катя стояла в дверях, сжимая край футболки, и чувствовала, как внутри неё всё разрывается от боли.
— Я от тебя не ожидала, — сказала она. — Ты — мой муж. Отец моих детей. А ты…
— А что я? — он встал с кресла. — Я что сделал? Я испугался. Это преступление? Нормальный мужик испугается, когда ему скажут, что у него будет трое. Это ненормально. Это за гранью.
— Это счастье, — сказала Катя твердо. — Это чудо.
— Это крест, — он надел куртку. — Мне нужно проветриться.
— Не уходи, — Катя подошла к нему, взяла за руку. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну. Мне страшно.
Он посмотрел на её руку, потом в глаза. На секунду Кате показалось, что он останется. Но он выдернул руку.
— Я скоро, — сказал он и вышел.
Катя осталась одна в пустой квартире. Она села на пол в коридоре, обхватила колени руками и зарыдала. Она плакала так громко, что, наверное, было слышно соседям, но ей было всё равно. Она плакала от страха, от обиды, от того, что внутри неё бились три сердечка, а их отец только что ушел, потому что не выдержал.
Он вернулся через три дня.
За эти три дня Катя не спала, почти не ела. Она звонила ему раз сто. Сначала трубку брали — он говорил, что скоро придет. Потом перестал брать. Потом телефон отключился.
Она сидела на диване, сжимая в руках телефон, и ждала. Ей звонила мама, подруга, но она не могла говорить. Она только плакала и смотрела на дверь.
Когда ключ повернулся в замке, она вскочила. Андрей вошел в квартиру, и она сразу поняла — он пьян. Он никогда не пил. Но сейчас от него несло перегаром так, что можно было упасть.
— Ты… — начала она, но голос оборвался.
— Я вернулся, — сказал он, проходя в комнату и падая на диван. — Я дома.
— Ты пьян, — сказала Катя, и в голосе её был не гнев, а ужас.
— Немного, — он закрыл глаза. — Успокоился.
— Три дня? Ты три дня пил?
— А что мне было делать? — он открыл глаза, и они были красными, больными. — Там трое, Кать. Трое. Ты понимаешь? Я думал, я с ума сойду.
— А я? — она подошла к нему, села рядом. — Я три дня одна. С тремя детьми в животе. Ждала, когда ты вернешься. Думала, что с тобой случилось.
— Со мной всё в порядке, — он отвернулся. — Я просто… мне нужно было переварить.
— Переварить? — голос Кати дрожал. — Ты ушел в запой. Ты не брал трубку. Ты сказал в машине, что не знаешь, твои ли дети. И после этого ты ушел пить. Ты понимаешь, что это значит?
— Что это значит? — он сел на диване, посмотрел на неё тяжелым взглядом.
— Это значит, что ты мне не веришь. Ты ушел не потому, что испугался. Ты ушел, потому что думаешь, что я…
— Замолчи, — он встал, пошатнулся. — Не надо сейчас. Я устал.
— А я не устала? — Катя тоже встала, и в ней вдруг проснулась злость. — Я ношу троих детей, я не сплю, я не ем, потому что меня тошнит, я боюсь за них, а мой муж приходит пьяный и говорит мне «замолчи»?
— Я сказал — дай мне время! — он ударил ладонью по стене. Катя вздрогнула, но не отступила.
— Сколько тебе нужно времени? Девять месяцев? Дети уже растут. Они уже есть. Ты должен быть со мной, а ты…
— А что я? — он повернулся к ней, и в глазах его стояли слёзы. — Ты думаешь, мне легко? Я хотел одного ребенка. Ну, двух. Но трое… Кать, я не потяну. Я не знаю, как. Я боюсь, что я буду плохим отцом. Что я не смогу их обеспечить. Что они будут голодать. Что ты будешь ненавидеть меня за то, что мы живем в нищете.
Катя смотрела на него, и гнев уходил, уступая место боли. Она подошла, взяла его лицо в ладони.
— Дурак ты, — сказала она сквозь слёзы. — Мы справимся. Я с тобой. Мы всё вывезем. Но ты должен быть рядом. Ты должен быть трезвым. Ты должен мне верить.
Андрей смотрел на неё, и в глазах его металась боль.
— Я хочу верить, — сказал он тихо. — Я очень хочу.
— Что значит «хочу»? — Катя отшатнулась. — Ты что, сомневаешься?
— Я не знаю, — он сел обратно на диван, закрыл лицо руками. — Голова болит. Не дави на меня.
Катя стояла посреди комнаты, смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты мне не веришь, — сказала она, и это был не вопрос. — Ты правда думаешь, что я…
— Я ничего не думаю! — он вскочил. — Я не знаю! Трое — это не бывает просто так! Врачи говорят, это генетика. А у нас в роду не было. Ни у меня, ни у тебя.
— У моей тети была двойня, — сказала Катя тихо.
— Двойня, а не тройня, — он покачал головой. — Это другое.
— Андрей, посмотри на меня, — Катя подошла к нему вплотную. — Я твоя жена. Я никогда тебе не врала. Никогда. Ты меня знаешь. Как ты можешь?
Он молчал. Смотрел в пол. Молчал так долго, что Катя поняла — он не может ответить.
Она развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь, легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и зарыдала так, что плечи ходили ходуном. Она слышала, как он ходит по квартире, потом затих. Она пролежала так, наверное, час. Когда вышла в коридор — его не было. Он снова ушел.
На этот раз он вернулся на следующий день. И снова пьяный. Катя не стала с ним разговаривать. Она молча смотрела, как он раздевается, падает на диван, засыпает. Потом накрыла его одеялом, выключила свет и ушла в спальню.
Так прошла неделя.
Он уходил утром, приходил вечером пьяный. Иногда не приходил вообще. Катя перестала ему звонить. Она сидела дома, гладила живот, разговаривала с детьми и плакала. Ей казалось, что мир рухнул. Ещё месяц назад они были счастливой парой, строили планы, мечтали о ребенке. А теперь она не узнавала человека, с которым жила.
На восьмой день позвонила свекровь.
— Катя, привет, — голос Нины Павловны был ровным, спокойным. — Как ты?
— Здравствуйте, — Катя сглотнула комок в горле. — Нормально.
— Андрей у тебя?
— Нет. Он ушел.
— Знаю, — сказала свекровь. — Он у меня был. Всё рассказал.
Катя замерла.
— Что рассказал?
— Про тройню. Про то, что он не знает, как быть. Про то, что ты на него давишь.
— Я на него давлю? — голос Кати сорвался. — Он ушел в запой. Он не ночует дома. Он сказал, что не уверен, что дети от него. И после этого я на него давлю?
В трубке повисла тишина. Потом Нина Павловна сказала тихо:
— Катя, я хочу с тобой встретиться. Поговорить. По-женски.
— О чем?
— Приезжай. Завтра. Часов в шесть.
Катя хотела отказаться. Но она вдруг поняла, что ей нужна поддержка. Даже если эта поддержка придет от свекрови. Даже если они никогда не были близки.
— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.
---
На следующий день Катя приехала к свекрови. Нина Павловна жила в старой панельной пятиэтажке, в квартире, где всё было идеально вылизано и расставлено по местам. Катя всегда чувствовала себя там неловко — слишком чисто, слишком правильно.
Нина Павловна открыла дверь, окинула Катю взглядом — живот уже начал округляться, хотя срок был небольшой.
— Проходи, — сказала она сухо. — Чай будешь?
— Да, спасибо.
Они прошли на кухню. Нина Павловна заварила чай, достала печенье, поставила на стол. Катя села, сложила руки на коленях, ждала.
— Рассказывай, — сказала свекровь, садясь напротив.
— Что рассказывать? — Катя пожала плечами. — Андрей вам уже всё рассказал.
— Он рассказал свою версию, — Нина Павловна отпила чай. — Я хочу услышать твою.
Катя глубоко вздохнула, стараясь не заплакать.
— Я беременна тройней, — сказала она. — Врач сказал на УЗИ. Андрей сначала испугался, потом ушел, потом начал пить. Он мне не верит. Он думает… — голос её дрогнул. — Он думает, что дети не от него.
Нина Павловна молчала. Смотрела в чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла глаза.
— А ты сама не думала, почему так вышло? — спросила она спокойно.
Катя замерла.
— Что значит — почему?
— Трое, Катя, — Нина Павловна откинулась на спинку стула. — Это не шутка. Это бывает или после ЭКО, или если в роду были близнецы. В нашей семье не было ни двойни, ни тройни. Вообще ни одной. Я проверяла. У Андрея бабушка родила четверых, но всех по одному. И у деда то же самое. И у меня. И у его сестры.
— У моей тети была двойня, — сказала Катя.
— Двойня, — кивнула Нина Павловна. — Это один случай. Двойня — это одно. Тройня — это другое. И потом, — она посмотрела на Катю в упор. — Ты же не говорила, что у вас в роду были двойни. Ты вообще ничего не говорила.
— Я не знала, — Катя почувствовала, как внутри поднимается паника. — Я вспомнила потом.
— Вспомнила, — повторила свекровь. — Удобно.
— Что вы хотите сказать? — Катя поставила чашку на стол, руки её тряслись.
Нина Павловна вздохнула, помолчала, потом сказала, как отрезала:
— Катя, я женщина взрослая. Я жизнь знаю. Андрей мой сын, я его вырастила, я его знаю. Он хороший, но доверчивый. Он как увидит слёзы — всё, готов всё простить, всему поверить. А мужик наш… он чувствует. Не просто так он пить начал. Не от радости же пьют?
Катя смотрела на неё, не веря своим ушам.
— От безысходности, — продолжала Нина Павловна. — Чует его сердце, что что-то не так. Что дети-то… — она замолчала, подбирая слова. — Ну… может, не его.
Катя вскочила. Стул упал, звякнула чашка.
— Как вам не стыдно? — закричала она, и слёзы хлынули из глаз. — Вы мне такое говорите? Я беременна! Тройней! Вашими внуками! А вы меня в изменах обвиняете?
— Не кричи, — Нина Павловна даже не пошевелилась. — Соседи услышат. Я тебе добра желаю. Я не обвиняю, я факты говорю. В нашей семье не было. В твоей — одна двойня, и то непонятно, с какой стороны. А тут сразу трое. Ты сама подумай.
— Я ничего не буду думать! — Катя схватила сумку. — Я ухожу.
— Посиди, — спокойно сказала свекровь. — Не горячись. Ты детей носишь, тебе нельзя волноваться.
— Вы меня обвиняете в том, что я спала с другим, и просите не волноваться?
— Я не обвиняю, — Нина Павловна встала, подошла к Кате, взяла её за руку. Катя выдернула руку. — Я прошу тебя понять. Андрей мучается. Он не знает, кому верить: тебе или глазам своим. Трое — это не шутка. Тут генетика нужна особая. А у нас… — она развела руками.
— У нас в роду! — Катя уже не могла остановиться. — У нас в роду! Какая разница, что у вас в роду? Я вашего сына не трогала, я ему верна была всё время! И слышать этого не хочу!
— Если это внуки — я первая надену бантики, — голос Нины Павловны стал ледяным. — Но пока я вижу, что мой сын спивается. А виновата в этом — ты.
— Я?!
— Ты. Потому что если бы ты была честна с самого начала, он бы не мучился. Он бы знал правду и либо принял, либо нет. А так — он в подвешенном состоянии. Не знает, верить тебе или нет.
Катя стояла посреди кухни, трясясь всем телом. Слёзы текли по щекам, она даже не вытирала их.
— Я вам больше не невестка, — сказала она тихо. — И дети мои вас бабушкой называть не будут.
— Катя, не говори глупостей, — Нина Павловна покачала головой. — Остынь.
— Это вы говорите глупости, — Катя развернулась и вышла из кухни. В коридоре она чуть не упала — ноги подкашивались. Она схватилась за стену, перевела дыхание и выбежала из квартиры.
В подъезде она прислонилась к стене и зарыдала. Плакала громко, не сдерживаясь, сотрясаясь всем телом. Из глаз текло, нос заложило, дыхание перехватывало. Она сползла по стене на корточки, обхватила руками живот и шептала сквозь рыдания:
— Девочки мои… мальчики мои… простите меня… простите, что у вас такая бабушка… простите, что папа…
Она не смогла договорить. Слёзы душили её. Она сидела на холодном полу в подъезде чужого дома и плакала так, как не плакала никогда в жизни. Ей казалось, что её жизнь кончилась. Что тот человек, которого она любила, которого она выбрала, с которым хотела прожить всю жизнь, теперь смотрит на неё с подозрением. И его мать, которая должна была поддержать, вливает яд в его уши.
Она не знала, сколько просидела так. Минут десять, может, двадцать. Потом кто-то из соседей вышел на лестничную клетку, увидел её, охнул.
— Девушка, вам плохо? Вызвать скорую?
— Нет, — Катя с трудом поднялась. — Не надо. Всё хорошо.
— Какое же хорошо, вы вся в слезах, беременная…
— Всё хорошо, — повторила Катя и, шатаясь, вышла на улицу.
---
Дома она не могла найти себе места. Ходила из комнаты в комнату, сжимала руки, плакала, потом затихала, потом снова начинала рыдать. Она взяла телефон, набрала Андрея. Он не взял.
Набрала снова. Не взял.
В третий раз.
— Алло, — голос пьяный, заплетающийся.
— Андрей, — Катя выдохнула. — Я у твоей матери была.
— Знаю, — сказал он. — Она звонила.
— И что она сказала?
— Сказала, что ты на неё накричала. Что ты не в себе. Что ты устроила истерику.
Катя закрыла глаза. Голова шла кругом.
— А что она сказала про детей? — спросила она. — Она сказала тебе, что они не твои?
— Кать, не начинай…
— Она сказала! Я хочу знать, что она тебе сказала!
В трубке молчали. Катя слышала, как он дышит, как где-то рядом играет музыка, как кто-то смеётся.
— Она сказала, что в нашей семье не было двойни, — наконец произнес Андрей. — Что тройня — это редкость. Что… ну, что нужно смотреть правде в глаза.
Катя почувствовала, как внутри неё всё обрывается.
— И ты ей поверил? — спросила она тихо.
— Я не знаю, — он говорил медленно, тяжело. — Она мать. Она меня не обманет. А ты… Кать, я хочу тебе верить. Правда хочу. Но трое…
— Что трое? — голос Кати стал громче. — Что трое? Андрей, ты меня сейчас слушаешь? Я твоя жена. Я с тобой четыре года. Я никогда ни на кого не смотрела. Я тебя люблю. А ты мне сейчас говоришь, что веришь матери, которая меня только что обозвала шлюхой?
— Она не обзывала.
— Она сказала, что я сплю на стороне! Что дети не от тебя! Это и есть шлюха, Андрей! Ты понимаешь?
— Не кричи на меня, — голос Андрея стал злым. — Я и так на нервах. Я не знаю, что делать. У меня в голове каша. Трое детей — это же… это так внезапно. Это ненормально.
— Ненормально, что ты пьёшь! Ненормально, что ты не ночуешь дома! Ненормально, что ты веришь своей матери, а не мне!
— А что мне делать? — закричал он в ответ. — ДНК-тест делать? Ещё не родились!
Катя замерла. В трубке повисла тишина. Она слышала только своё дыхание и стук сердца в ушах.
— Ты это серьёзно? — спросила она тихо. — Ты правда думаешь о тесте?
— Я не знаю, что я думаю, — он выдохнул, и голос его стал тише. — Я ничего не знаю. Я просто… я боюсь.
— Ты боишься, что дети не твои, — сказала Катя, и слёзы снова потекли по щекам. — Ты не боишься, что я их потеряю от такого стресса. Ты не боишься, что я схожу с ума здесь одна. Ты боишься, что тебя обманули.
— Кать…
— Не зови меня так, — она вытерла слёзы, но они не прекращались. — Ты меня больше так не зови. Если ты хоть на секунду поверил, что я способна на такое, то… то нам не о чем говорить.
— Катя, не кипятись. Я просто…
— Ты просто пьян, — сказала она. — Когда протрезвеешь, позвони. Если захочешь.
Она сбросила вызов, выключила телефон и села на пол посреди комнаты. В квартире было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, да за окном шумел город.
Катя положила руки на живот.
— Не бойтесь, — прошептала она. — Мама вас никому не даст в обиду. Даже если папа… — она запнулась. — Даже если папа сейчас не с нами. Мы справимся. Я вас очень люблю. Уже люблю. Каждого.
Она сидела на полу, гладила живот и плакала. Плакала не от жалости к себе. Она плакала от того, что самый близкий человек, её муж, её опора, смотрел на неё чужими глазами. И чей-то злой шёпот оказался для него важнее, чем её правда.
И она не знала, сможет ли она это простить. И не знала, сможет ли он вернуться.
А внутри неё бились три маленьких сердечка. И они верили ей. Они верили, что мама их защитит. И ради них она обещала себе — она будет бороться. Даже если придется бороться с тем, кого она любила больше жизни.
---
Прошло две недели. Две недели, которые Катя запомнила как один сплошной серый день. Андрей появлялся дома, но его присутствие было хуже, чем одиночество. Он приходил пьяный, молчаливый, ложился на диван и засыпал. А иногда не приходил вовсе.
Катя перестала ему звонить. Перестала ждать. Она вставала утром, заставляла себя есть, пила витамины, разговаривала с животом и ждала. Сама не знала чего.
В тот вечер она сидела на кухне, пила чай с мятой — тошнота по утрам всё еще мучила её. В коридоре послышались шаги. Катя замерла, прислушалась. Шаги были нетвердые, но не пьяные — так ходят люди, у которых болит голова.
Андрей вошел на кухню. Он был трезвый. Впервые за три недели. Но выглядел ужасно: небритый, с красными глазами, в мятой футболке.
— Привет, — сказал он хрипло.
Катя не ответила. Смотрела в кружку.
— Можно мне чаю?
— Налей сам.
Андрей взял чайник, налил воду, включил. Стоял у плиты, смотрел, как закипает. Молчал. Катя молчала тоже.
— Я вчера у матери был, — сказал он наконец.
Катя подняла голову.
— И как она?
— Нормально. Волнуется за меня.
— За тебя, — повторила Катя. — Не за меня. Не за детей.
— Она и про тебя говорила, — Андрей сел напротив, потер лицо руками. — Сказала, что ты слишком много плачешь, что это вредно для детей.
— Она права, — Катя усмехнулась горько. — Вредно. Только я плачу не от хорошей жизни.
— Кать…
— Что Кать? — она поставила кружку, посмотрела ему в глаза. — Ты пришел поговорить? Давай. Я слушаю.
Чайник закипел, щелкнул выключателем. Андрей встал, налил себе кипяток в кружку, долго возился с пакетиком чая, будто не хотел возвращаться к разговору.
— Мать считает, что нам нужно сделать тест, — сказал он, не глядя на неё. — Когда дети родятся.
Катя сжала кружку так, что побелели костяшки.
— Тест на отцовство, — уточнила она ледяным голосом.
— Ну да.
— Ты тоже так считаешь?
Андрей сел, уставился в кружку.
— Я не знаю, Кать. Я уже ничего не понимаю. Мать говорит одно, ты — другое. Я между вами. Я как канат, который тянут в разные стороны.
— Никто тебя не тянет, — Катя встала, подошла к окну, встала спиной к нему. — Я сказала правду. Всё, что я могу. Если ты мне не веришь — дело твое. Но тест… Андрей, ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что это означает для меня? Для нас?
— Это просто анализ, — он пожал плечами. — Многие делают.
— Многие делают, когда есть сомнения! — Катя развернулась. — А у тебя есть сомнения! Ты сомневаешься, что я тебе верна! Ты сомневаешься, что дети твои! Это не «просто анализ». Это приговор нашим отношениям.
— Не драматизируй, — Андрей поморщился.
— Не драматизирую? — голос Кати дрогнул. — Ты три недели пьешь. Ты ночуешь неизвестно где. Ты мне в глаза не смотришь. Твоя мать обвиняет меня в измене. И ты хочешь тест. И после этого я драматизирую?
Андрей молчал. Смотрел в кружку, размешивал чай, хотя сахар не клал.
— Я просто хочу быть уверен, — сказал он тихо.
Катя смотрела на него, и в груди у неё всё разрывалось. Она хотела кричать, плакать, бить посуду. Но вместо этого она сказала спокойно, очень спокойно:
— Хорошо. Сделаем тест.
Андрей поднял голову, удивленный.
— Правда?
— Правда. Но знаешь что? — она подошла к столу, оперлась руками о столешницу, наклонилась к нему. — После того, как тест покажет, что дети твои — а он покажет — я не знаю, смогу ли я тебя простить. За эти три недели. За твою мать. За то, что ты усомнился.
— Кать…
— Ты меня услышал? — она не дала ему сказать. — Ты выберешь тест. Ты унизишь меня, усомнишься во мне, поставишь под сомнение всё, что между нами было. И когда окажется, что ты был неправ — ты потеряешь меня. Потому что я не смогу жить с человеком, который мне не верит.
Андрей встал, подошел к ней, протянул руку.
— Кать, ну зачем ты так? Я просто…
— Не трогай меня, — она отшатнулась. — Не прикасайся ко мне.
Он опустил руку. Стоял посреди кухни, растерянный, больной, пьяный с похмелья.
— Я не хочу терять тебя, — сказал он.
— Тогда веришь мне сейчас. Без теста. Прямо сейчас.
Он молчал. Молчал долго. Катя смотрела на него, ждала, и с каждой секундой надежда таяла.
— Дай мне время подумать, — сказал он наконец.
Катя закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.
— Уходи, — сказала она.
— Куда?
— Не знаю. К матери. К друзьям. Не знаю. Но сейчас я не могу на тебя смотреть.
— Катя, это моя квартира тоже.
— Тогда я уйду, — она взяла со стола телефон, ключи. — Я пойду к маме. А ты оставайся. Думай.
— Не уходи, — он шагнул к ней. — Ты беременная, на улице холодно.
— А ты думал об этом, когда не ночевал дома? Когда пил? Когда слушал свою мать, которая меня грязью поливает?
Она надела куртку, сунула ноги в ботинки. Андрей стоял в дверях кухни, смотрел на неё, и в глазах его было что-то похожее на страх.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Катя остановилась у двери, повернулась.
— Если бы ты меня любил, ты бы не усомнился, — сказала она тихо. — Если бы ты меня любил, ты бы не дал матери говорить про меня такие вещи. Если бы ты меня любил, ты был бы рядом, а не в запоях. Так что не надо. Не надо про любовь.
Она вышла, хлопнув дверью. Андрей остался один в пустой квартире.
---
Катя приехала к матери в слезах. Светлана Петровна открыла дверь, увидела дочь — бледную, с распухшими глазами, с округлившимся животом — и всё поняла без слов.
— Заходи, — сказала она, обняла Катю, ввела в квартиру. — Ну-ну, не плачь. Всё будет хорошо.
— Не будет, — Катя уткнулась матери в плечо и зарыдала. — Мама, он мне не верит. Он тест хочет делать. Свекровь сказала, что я…
— Знаю, — Светлана Петровна гладила её по голове. — Андрей звонил твоему отцу. Всё рассказал.
— Что рассказал? — Катя отстранилась, вытерла слёзы. — Что он мне не верит? Что его мать считает меня шлюхой?
— Он плакал, — тихо сказала мать. — Я его отца двадцать лет знаю, он не врун. Сказал, что Андрей звонил ему вчера ночью, пьяный, рыдал. Сказал, что не знает, как жить. Что боится. Что мать его достала, а он не знает, кому верить.
— Мне! — закричала Катя. — Он должен верить мне! Я его жена!
— Тихо, тихо, — Светлана Петровна взяла её за руки, отвела на кухню, усадила. — Я всё понимаю. Но ты пойми и его. Трое детей — это страшно. Для любого мужика. Он не ожидал. Он растерялся. А тут еще мать…
— Мать ему в уши дует, что я гуляю, — Катя сжала кулаки. — Она с самого начала меня не любила. Всегда говорила, что я не пара её сыну. А теперь она рада. Она получила доказательство.
— Какое доказательство? — Светлана Петровна нахмурилась.
— Тройню, — Катя горько усмехнулась. — Она сказала, что в их семье не было двойни, значит, дети не от Андрея. А то, что у тёти Веры была двойня, её не убедило.
— Господи, — Светлана Петровна покачала головой. — Какая же она дура. Прости Господи.
— Мама, что мне делать? — Катя посмотрела на мать, и в глазах её была такая боль, что Светлана Петровна не выдержала, заплакала сама.
— Рожать, — сказала она твердо. — Рожать и растить. А с Андреем… посмотрим. Может, одумается. Может, нет. Но ты не одна. У нас с отцом есть комната, есть деньги. Мы поможем.
— Я не хочу от него уходить, — Катя закрыла лицо руками. — Я его люблю. Дура, да? После всего люблю.
— Не дура, — мать обняла её. — Сердце не выбирает. Но и себя не ломай. Если он выберет мать — значит, не твой человек. А если выберет тебя — будем жить дальше.
Они сидели на кухне, пили чай, и Катя постепенно успокаивалась. Но внутри всё ныло. Она не знала, что будет завтра. И боялась даже думать об этом.
---
Андрей в ту ночь не спал. Он сидел на кухне, смотрел на остывший чай, курил одну сигарету за другой — хотя бросил два года назад. В голове было пусто и шумно одновременно.
Зазвонил телефон. Мать.
— Ты где? — спросила Нина Павловна.
— Дома.
— Катя ушла?
— Ушла.
— Я так и знала, — в голосе матери было удовлетворение. — Ушла к мамочке. Истерику закатывать.
— Не закатывала она истерику, — Андрей устало потер лицо. — Она просто ушла. Я сказал про тест.
— И правильно сказал, — Нина Павловна говорила твердо, уверенно. — Надо знать правду. Ты же не хочешь растить чужих детей?
— Мам, перестань.
— Что перестань? Я о тебе забочусь. Ты мой сын, я тебя в обиду не дам. А она… она тебя обманула. С самого начала.
— Откуда ты знаешь?
— Я чувствую, — сказала мать. — Материнское сердце. И потом, Андрей, ты сам подумай. Ты когда с ней познакомился, она уже с кем-то жила. Ты её оттуда забрал. А вдруг тот, первый, до сих пор в её жизни?
— Мам, прекрати! — Андрей ударил ладонью по столу. — Это было пять лет назад. И она с ним рассталась за полгода до меня.
— А ты уверен? — Нина Павловна не сдавалась. — Ты уверен, что она тебе правду сказала? Женщины умеют врать, Андрей. Особенно когда им нужна квартира, прописка, спокойная жизнь.
— Кате не нужна была моя квартира. У неё своя есть.
— Маленькая. В хрущевке. А твоя — двухкомнатная в новостройке. Не сравнивай.
Андрей встал, подошел к окну. Ночь была темная, без звезд. Он смотрел на улицу, но ничего не видел.
— Я люблю её, — сказал он тихо.
— Любовь — это одно, — голос матери стал мягче. — А правда — другое. Ты можешь любить её, но если дети не твои… ты простишь? Сможешь смотреть на них и знать, что они от другого?
— Мам, я не знаю.
— Вот поэтому нужен тест, — сказала она. — Узнаешь правду, тогда и решишь. Может, простишь. Может, нет. Но жить в неведении — хуже.
Андрей молчал. Смотрел в окно, курил. Мать ждала.
— Я подумаю, — сказал он.
— Не тяни, — посоветовала она. — Чем раньше всё прояснится, тем лучше для всех. И для тебя, и для детей. И для неё, между прочим. Если она честна — ей бояться нечего.
— Мам, я сказал — подумаю.
— Ладно, — она вздохнула. — Звони, если что. И не пей больше. Ты на себя не похож.
Она повесила трубку. Андрей остался один, с телефоном в руке, с сигаретой в другой. Он смотрел на номер Кати, хотел набрать, но не решался.
Что он ей скажет? Что он верит матери? Что он хочет тест? Он уже сказал. И она ушла. Сказала, что если тест покажет правду — она не сможет его простить.
А что, если тест покажет, что дети не его?
Андрей выкинул эту мысль, но она вернулась. И снова. И снова. Мать посадила семя, и оно прорастало. Он не хотел в это верить, но сомнение грызло его изнутри.
В три часа ночи он написал Кате сообщение:
*«Я тебя люблю. Прости меня. Мне нужно время»*
Катя не ответила.
---
На следующее утро Катя проснулась от того, что живот болел. Она испугалась, села на кровати, прислушалась. Боль прошла. Она перевела дух, взяла телефон — и увидела сообщение от Андрея.
*«Я тебя люблю. Прости меня. Мне нужно время»*
Она прочитала, перечитала, потом убрала телефон. Слёзы потекли сами собой. Она лежала, смотрела в потолок и думала.
— Он не сказал, что верит мне, — прошептала она. — Он сказал, что ему нужно время. Время на что? На то, чтобы выбрать между мной и матерью?
Она не заметила, как заснула. Проснулась от запаха блинов — мать готовила завтрак.
— Вставай, — Светлана Петровна заглянула в комнату. — Поешь. Ты вчера ничего не ела.
— Мам, — Катя села, сжала одеяло. — Он написал. Ночью. Что любит и простит. И что ему нужно время.
Светлана Петровна села на край кровати.
— А ты что хочешь?
— Я хочу, чтобы он пришел и сказал: «Я тебе верю. К черту тест. К черту мать. Ты моя жена, и я с тобой». Но он этого не сказал.
— Может, скажет, — мать погладила её по руке. — Дай ему время. Мужики тяжелые на подъем.
— А если нет? — Катя посмотрела на мать. — Если он выберет мать?
— Тогда будем жить без него, — Светлана Петровна сказала это спокойно, без пафоса. — Я троих подняла, чем ты хуже? И отец поможет. И сестра. И подруги. Не одна ты.
Катя обняла мать, заплакала. Светлана Петровна гладила её по голове, качала, как маленькую.
— Всё будет хорошо, — повторяла она. — Всё будет хорошо.
---
Дни тянулись медленно. Катя жила у матери. Андрей не звонил, не писал. Она проверяла телефон каждые пять минут, но экран оставался черным.
На четвертый день она не выдержала. Набрала сама.
— Алло, — голос Андрея был тихим, но трезвым.
— Ты жив? — спросила Катя.
— Жив. Не пью.
— Молодец.
Повисла пауза. Катя слышала его дыхание, он — её.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Живот уже видно.
— Трое там, — он усмехнулся грустно. — Конечно, видно.
— Андрей, — Катя сделала глубокий вдох. — Ты решил что-нибудь?
— Я хочу встретиться. Поговорить.
— О чем?
— О нас. О детях. О маме.
Катя зажмурилась.
— Хорошо. Когда?
— Сегодня. В шесть. В нашем парке. На лавочке.
— Хорошо, — сказала она. — Приду.
Она положила трубку, и руки у неё тряслись. Она не знала, что он скажет. Боялась надеяться. Но всё равно надела самое красивое платье — то, которое скрывало живот, но делало её уютной и женственной.
В шесть она пришла в парк. Андрей уже сидел на лавочке. Он был трезвый, чисто выбритый, в нормальной одежде. Похудевший, бледный, но живой. Катя села рядом, не близко, не далеко.
Они молчали. Смотрели на пруд, на уток, на детей на площадке.
— Я с мамой поругался, — сказал Андрей наконец.
Катя повернулась к нему.
— Когда?
— Вчера. Я пришел к ней, сказал, что хочу прекратить это всё. Что я верю тебе. Что тест делать не буду. Что хочу, чтобы ты вернулась.
— И что она?
— Она… — он замолчал, потер лицо. — Она сказала, что я дурак. Что она старается для меня, а я плюю на её заботу. Что ты меня окрутила, что ты меня гипнотизируешь своим животом.
Катя усмехнулась, но без радости.
— И что ты?
— Я сказал, что она не имеет права так говорить о моей жене. Что она не знает тебя. Что она просто не хочет принимать правду.
— Какую правду?
— Что ты — моя семья. Что дети — мои. Что она должна извиниться перед тобой.
Катя смотрела на него, и сердце её колотилось где-то в горле.
— Она извинилась?
Андрей покачал головой.
— Она сказала, что я предатель. Что я выбираю бабу вместо матери. Что она меня проклинает.
— Боже, — Катя закрыла глаза. — Андрей, это ужасно.
— Я знаю, — он взял её за руку. — Но я сделал выбор. Я выбираю тебя. Я выбираю наших детей. Я верю тебе, Катя. Прости меня за эти три недели. Прости, что я был дураком. Что пил. Что сомневался.
Катя смотрела на его руку, которая сжимала её ладонь. Смотрела на его лицо — уставшее, но живое. Слёзы потекли у неё по щекам.
— Ты правда мне веришь? — спросила она тихо. — Или ты просто боишься остаться один?
— Верю, — он сказал это твердо. — Я дурак. Я позволил маме залезть мне в голову. Я испугался троих детей, испугался, что не потяну. И мама этим воспользовалась. Но я понял. Когда ты ушла, я понял. Я без тебя не могу.
— А мать?
— Мать… — он вздохнул. — Мать придется как-то решать. Но ты и дети — моя семья. Я вас не предам.
Катя смотрела на него, и в груди у неё разрывалось от счастья и боли одновременно.
— Ты знаешь, как мне было больно? — спросила она. — Когда ты ушел? Когда пил? Когда сказал про тест?
— Знаю, — он опустил голову. — И я не прошу простить меня сразу. Я прошу дать мне шанс всё исправить.
— Я не знаю, смогу ли я забыть, — Катя вытерла слёзы. — Эти слова про тест… про то, что дети не твои… я это помню.
— Я буду помнить тоже, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — И буду помнить, каким я был идиотом. Но я хочу быть с тобой. Хочу быть отцом. Хочу быть мужем. Настоящим.
Катя молчала. Думала. Внутри неё шевельнулось что-то — она не поняла, кто из троих, но почувствовала толчок. Первый шевеление.
— Ой, — выдохнула она, прижала руку к животу.
— Что? — Андрей испугался. — Больно?
— Нет, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Они шевелятся. В первый раз.
Андрей смотрел на её живот, протянул руку, но не решился прикоснуться.
— Можно? — спросил он.
Катя взяла его руку, положила на живот. Они сидели так, молчали, ждали. Толчок повторился — слабый, едва заметный.
— Чувствуешь? — спросила Катя.
— Да, — голос Андрея дрогнул. — Чувствую.
Он наклонился, поцеловал её живот, потом посмотрел на Катю, и в глазах его стояли слёзы.
— Прости меня, — сказал он. — Прости.
Катя смотрела на него, на его слёзы, на его дрожащие руки, и что-то внутри неё оттаяло.
— Не пей больше, — сказала она.
— Не буду.
— Не слушай больше мать.
— Не буду.
— И если ты ещё раз усомнишься во мне… я уйду навсегда.
— Не усомнюсь, — он сжал её руку. — Клянусь.
Они сидели на лавочке в парке, держались за руки, и Катя плакала. Но теперь это были другие слёзы — не боли, а облегчения. Она не знала, сможет ли простить его до конца. Не знала, как сложатся их отношения со свекровью. Не знала, что будет дальше.
Но сейчас, в этот момент, он был с ней. Он выбрал её. И этого было достаточно.
---
Вечером они вернулись домой. В их квартиру. Катя огляделась — здесь всё было по-прежнему, но что-то изменилось. Исчез запах перегара, исчезла тяжёлая, давящая атмосфера. Андрей открыл окна, проветрил.
— Я убрался, — сказал он смущенно. — Вчера. Думал, если ты захочешь вернуться…
— Захотела, — Катя прошла в спальню, легла на кровать. — Я устала.
Андрей сел рядом, взял её за руку.
— Я позвоню твоему отцу, — сказал он. — Скажу, что мы помирились. И что я козёл.
— Сам скажешь, — Катя улыбнулась.
— И маме позвоню, — он помолчал. — Скажу, чтобы она не звонила, пока не извинится.
— Она не извинится.
— Тогда не будет звонить.
Катя посмотрела на него. В его глазах была решимость, которой она не видела три недели.
— Ты уверен? — спросила она. — Она же твоя мать.
— А ты моя жена, — сказал он. — И мать моих детей. Это важнее.
Катя не ответила. Она закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает её с головой. Андрей сидел рядом, держал её за руку, и она постепенно засыпала.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
Она не ответила — спала. Но во сне улыбалась..
---
Осталось два месяца до родов
Жизнь потихоньку налаживалась. Андрей не пил. Совсем. Он приходил с работы, готовил ужин, помогал Кате обуваться, разговаривал с её животом по вечерам. Но тень тех трех недель всё еще висела между ними. Катя не говорила об этом, но Андрей чувствовал — она не забыла.
В тот вечер они сидели на диване, смотрели телевизор. Катя положила голову ему на плечо. Андрей гладил её живот — огромный, тугой, в котором толкалось трое.
— Кать, — сказал он тихо. — Ты меня простила?
Она не ответила сразу. Молчала так долго, что он уже пожалел, что спросил.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но когда вспоминаю тот разговор про тест… у меня внутри всё переворачивается.
— Я был идиотом.
— Ты был не идиотом, — Катя подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Ты меня предал. Ты выбрал мать вместо меня. Ты усомнился во мне. Это не идиотизм, Андрей. Это предательство.
— Предал, — повторил он. — Тяжелое слово.
— А какое легкое? — она не повышала голоса, но в нем была боль. — Ты представляешь, что я чувствовала? Я ношу троих детей, мне страшно, мне больно, меня тошнит, я боюсь за них каждую секунду. А мой муж уходит в запой и говорит, что не уверен, от него ли дети. Это не предательство?
Андрей опустил голову.
— Я не знаю, как искупить, — сказал он. — Я готов делать что угодно.
— Не делай ничего, — Катя взяла его за руку. — Просто будь рядом. Не уходи больше. Никогда.
— Не уйду.
— И мать свою… — она запнулась. — Я не знаю, как с ней быть. Она мне звонит каждый день.
— Что?
— Звонит, — Катя вздохнула. — Говорит, что я увела тебя из семьи. Что ты бросил мать ради меня. Что я разрушила вашу семью.
— Почему ты мне не сказала?
— А что бы ты сделал? Позвонил ей? Поругался? Она бы еще больше разозлилась. Я думала, сама справлюсь.
Андрей встал с дивана, прошелся по комнате.
— Дай мне телефон, — сказал он.
— Зачем?
— Я позвоню ей. Сейчас. При тебе.
— Андрей, не надо…
— Надо, — он взял телефон с журнального столика. — Я давно должен был это сделать.
Он набрал номер, включил громкую связь. Катя замерла, прислушиваясь.
— Алло, — голос Нины Павловны был холодным, как всегда.
— Мам, это я.
— Слышу. Что случилось?
— Катя сказала, ты ей звонишь. Каждый день. Говоришь, что она разрушила нашу семью. Это правда?
В трубке повисла тишина.
— Я просто хочу, чтобы ты знал правду, — сказала Нина Павловна. — Она тебя от меня оторвала. Ты раньше звонил каждый день, приезжал. А теперь?
— Теперь у меня есть семья, мам. Жена и скоро трое детей.
— Которые, возможно, не твои.
— Мам, — голос Андрея стал жестким. — Я тебе сказал последний раз. Дети мои. Я не буду делать тест. И если ты еще раз скажешь что-то подобное Кате или мне — ты не увидишь внуков. Никогда.
— Ты мне угрожаешь? — голос Нины Павловны дрогнул.
— Я ставлю условие. Ты принимаешь мою жену, принимаешь моих детей, перестаешь обвинять её в том, чего не было. Или мы больше не общаемся. Совсем.
— Андрей, ты с ума сошел…
— Я серьезен, мама. Выбирай. Я даю тебе неделю подумать.
Он сбросил вызов, не дослушав. Катя смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.
— Ты серьезно? — спросила она. — Ты готов не общаться с матерью ради меня?
— Я готов не общаться с матерью ради своей семьи, — он сел рядом, взял её за руки. — Кать, я понял. Я понял, что чуть не потерял вас. И я больше не повторю эту ошибку. Никогда.
Катя смотрела на него, и что-то внутри неё наконец оттаяло. Она обняла его, уткнулась лицом в плечо и заплакала. Но это были хорошие слёзы.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Дурака.
— Сам дурак, — он обнял её в ответ, осторожно, чтобы не давить на живот.
Они сидели так, обнявшись, и молчали. За окном темнело, в комнате было тихо и спокойно.
— Кать, — сказал Андрей. — Я хочу кое-что сделать.
— Что?
— Я хочу, чтобы мы переехали. В большую квартиру. Или даже в дом. Чтобы у каждого ребенка была своя комната. Я уже посмотрел варианты.
Катя отстранилась, удивленная.
— У нас нет денег на дом.
— Будут, — он улыбнулся. — Мне предложили повышение. Начальник сказал, что если я возьму проект, который давно висит, то через полгода стану замдиректора. Зарплата вырастет в три раза.
— Ты возьмешь?
— Уже взял, — он поцеловал её в лоб. — Ради них, — он положил руку ей на живот. — Ради нас.
Катя улыбнулась, положила свою руку поверх его.
— Ты справишься, — сказала она. — Я в тебя верю.
— А я в тебя, — ответил он. — И в них.
---
Роды
Это случилось на тридцать шестой неделе. Катя проснулась от того, что низ живота сковала резкая боль. Она села на кровати, прислушалась — боль повторилась.
— Андрей, — она тряхнула его за плечо. — Андрей, вставай.
Он проснулся мгновенно, как солдат.
— Что? Что случилось?
— Кажется, началось, — Катя схватилась за живот, застонала.
Андрей вскочил, включил свет. Катя сидела на кровати, бледная, с испуганными глазами.
— Сейчас, сейчас, — он заметался по комнате. — Где сумка? Ты собрала сумку?
— В коридоре, — Катя выдохнула, стараясь дышать ровно. — Зеленая. Андрей, не паникуй.
— Я не паникую, — он бегал по квартире, не зная, за что схватиться. — Я звоню в скорую. Нет, сначала открою дверь. Нет, сначала…
— Андрей! — Катя крикнула так громко, что он замер. — Возьми телефон. Набери 103. Скажи, что роды, тройня. И возьми сумку. Пожалуйста.
Он кивнул, взял телефон, набрал номер. Говорил сбивчиво, быстро. Катя не слушала — новая схватка накрыла её, и она сосредоточилась на дыхании.
Скорая приехала через двадцать минут. Всё это время Андрей сидел рядом, держал её за руку, вытирал пот со лба, повторял:
— Всё будет хорошо. Ты сильная. Ты справишься.
— Ты будешь со мной? — спросила Катя, когда её грузили в машину.
— Буду, — он запрыгнул следом, даже не спросив разрешения. — Я с тобой.
В роддоме всё завертелось. Катю увезли на каталке, Андрея оставили в коридоре. Он сидел на пластиковом стуле, сжимал в руках телефон, смотрел на закрытую дверь и молился. Он не был верующим, но сейчас шептал какие-то слова, обращаясь к небу.
Звонила мать. Он сбросил. Звонила снова. Снова сбросил. На третий раз взял.
— Что? — спросил он резко.
— Ты чего трубку не берешь? — голос Нины Павловны был взволнованным. — Я звоню уже час.
— Катя рожает.
— Что? — в голосе матери что-то дрогнуло. — Рожает? А почему так рано? Тридцать шестая неделя.
— Тройня, мама. Они всегда раньше рождаются.
— Боже мой, — Нина Павловна замолчала. — И как она?
— Не знаю. Я в коридоре. Не пускают.
— Ты хоть поел?
— Мам, мне сейчас не до еды, — он провел рукой по лицу. — Я боюсь.
— Ничего не бойся, — сказала мать, и в голосе её вдруг появилась твердость, которой он не слышал давно. — Врачи хорошие, техника есть. Всё будет хорошо.
— Ты же говорила, что дети не мои, — вырвалось у него. — Тебе не всё равно?
Нина Павловна молчала. Молчала так долго, что Андрей уже хотел сбросить вызов.
— Я была не права, — сказала она наконец. — Андрей, я была не права. Я старая дура. Прости меня.
Андрей не верил своим ушам.
— Что?
— Я боялась, — голос матери дрожал. — Я боялась, что ты уйдешь от меня. Что Катя заберет тебя целиком, а я останусь одна. И я придумала эту историю с детьми. Сама в неё поверила, наверное. Но я была не права.
— Мам…
— Ты прости меня, сын. И Катю прости за меня. И внуков… — она всхлипнула. — Я хочу увидеть внуков. Если ты позволишь.
Андрей сидел на стуле, сжимал телефон, и слёзы текли по его щекам.
— Позволю, — сказал он. — Но ты должна сама Кате всё сказать. Извиниться.
— Скажу, — пообещала мать. — Обязательно скажу. Как только… как только она родит. Позвони мне сразу. Пожалуйста.
— Позвоню, — он вытер слёзы. — Мам, я люблю тебя.
— И я тебя, сынок. Держись.
Она повесила трубку. Андрей убрал телефон, закрыл лицо руками и заплакал. Плакал от страха, от облегчения, от того, что мать наконец сказала правду.
Дверь в родильное отделение открылась, вышла медсестра.
— Андрей? — спросила она.
— Да, — он вскочил. — Как она?
— Рожает. Всё идет по плану. Первая уже родилась, девочка. Две тысячи триста.
— Девочка, — повторил он. — У меня дочка?
— Да, — медсестра улыбнулась. — Идите за мной. Можете быть рядом.
Он вошел в палату, и у него перехватило дыхание. Катя лежала на кровати, мокрая, растрепанная, но счастливая. Рядом с ней акушерка возилась с маленьким свертком.
— Кать, — он подбежал к ней, схватил за руку. — Ты как?
— Рожаю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Третий раз. Устала.
— Ты герой, — он поцеловал её мокрый лоб. — Я тебя люблю.
— Вторая, девочка, — объявила акушерка. — Две тысячи двести.
— Еще одна, — Андрей смотрел на маленький сверток, и слёзы снова потекли у него из глаз.
— Андрей, — Катя сжала его руку. — Третий.
— Третий, мальчик, — сказала акушерка. — Две тысячи четыреста.
— Сын, — выдохнул Андрей. — У меня есть сын. И две дочки.
Он смотрел на троих маленьких существ, которых укладывали в кувезы, и не мог поверить. Они были крошечные, красные, сморщенные — и самые красивые на свете.
— Катя, — он повернулся к жене. — Спасибо тебе.
— За что?
— За всё, — он поцеловал её в губы, не стесняясь слёз. — За них. За то, что ты меня простила. За то, что ты есть.
Катя улыбнулась, закрыла глаза. Она была измотана, но счастлива.
— Иди к ним, — сказала она. — Посмотри. Они твои.
Он подошел к кувезам, заглянул внутрь. Две девочки и мальчик лежали рядышком, сжав кулачки.
— Привет, — прошептал он. — Я ваш папа. Простите, что я сомневался. Я больше никогда. Обещаю.
Он коснулся пальцем крошечной ручки, и она обхватила его палец. Андрей замер, боясь дышать.
— Держит, — сказал он акушерке. — Она меня держит.
— Они вас держат, — поправила акушерка. — И вы их держите. Теперь навсегда.
---
Три месяца спустя
Квартира превратилась в филиал детского мира. Три кроватки, три пеленальных столика, три упаковки памперсов в день. Горы детского питания, бутылочки, пустышки, погремушки. И крик. Трое детей — это постоянный, фоновый крик, который перекрывает всё.
Андрей научился менять памперсы с закрытыми глазами. Катя — кормить двоих одновременно, пока третий ждал своей очереди. Они спали урывками, по два-три часа в сутки. Но они были счастливы.
В то воскресенье Андрей возился на кухне, готовил ужин. Катя кормила детей в гостиной. Звонок в дверь застал их врасплох.
— Я открою, — сказал Андрей, вытирая руки о полотенце.
Он открыл дверь и замер. На пороге стояла Нина Павловна. С огромным пакетом в одной руке и тортом в другой. Она выглядела старше, чем три месяца назад — похудевшая, с седыми волосами, которых раньше не было.
— Здравствуй, сын, — сказала она тихо.
— Мама, — Андрей не знал, что сказать.
— Я звонила, но ты не взял, — она переминалась с ноги на ногу. — Я подумала, приду сама. Если вы не хотите меня видеть — я уйду. Но я должна… я должна попросить прощения.
— Заходи, — Андрей отошел в сторону. — Катя, это мама.
Катя вышла из гостиной, держа на руках одну из девочек. Увидела свекровь, и лицо её стало жестким.
— Здравствуйте, Нина Павловна.
— Здравствуй, Катя, — свекровь смотрела на неё, на ребенка у неё на руках, и губы её дрожали. — Я… я пришла извиниться.
Катя молчала. Ждала.
— Я была дурой, — Нина Павловна поставила пакет и торт на пол. — Я наговорила гадостей. Я обвинила тебя в том, чего не было. Я чуть не разрушила семью своего сына. Я… я не знаю, что на меня нашло.
— Знаете, — тихо сказала Катя. — Вы боялись, что я заберу сына. Что он перестанет вас любить.
Нина Павловна всхлипнула, вытерла слёзы.
— Да. Боялась. И я… я придумала эту ложь про детей. Я сама в неё поверила, наверное. Потому что мне было легче думать, что ты плохая, чем признать, что я просто не могу отпустить сына.
Андрей стоял рядом, смотрел на мать, на жену, и молчал.
— Катя, — Нина Павловна сделала шаг вперед. — Прости меня. Пожалуйста. Я хочу быть бабушкой. Я хочу помогать. Я хочу… я хочу всё исправить.
Катя смотрела на неё. В глазах стояли слёзы. Она помнила каждое слово, которое сказала ей свекровь в тот день на кухне. Помнила, как сидела в подъезде и рыдала. Помнила, как Андрей требовал тест на отцовство. Но она смотрела на старую, сломленную женщину, которая стояла перед ней и плакала, и что-то в ней смягчилось.
— Держите, — Катя протянула ей девочку. — Это Маша. Старшая.
Нина Павловна взяла внучку, прижала к груди, и слёзы хлынули у неё градом.
— Машенька, — прошептала она. — Какая же ты красивая. Боже мой. Какая же ты моя родная.
Андрей смотрел на мать, на жену, на ребенка — и не верил своим глазам. Катя подошла к нему, взяла за руку.
— Всё хорошо, — сказала она тихо. — Пусть будет бабушкой. Детям нужна бабушка.
— Ты уверена? — спросил он шепотом.
— Уверена, — она посмотрела на свекровь, которая разговаривала с внучкой, улыбаясь сквозь слёзы. — Она всё поняла. И она извинилась. Этого достаточно.
Нина Павловна подняла глаза на Катю.
— Катя, — сказала она дрожащим голосом. — Спасибо тебе. Я… я не заслуживаю.
— Заслуживаете, — Катя подошла, взяла её за руку. — Вы бабушка. А бабушки нужны.
— Я помогу, — заговорила Нина Павловна быстро, словно боялась, что ей не дадут сказать. — Я буду приходить каждый день. Буду сидеть с ними, пока вы спите. Буду готовить, стирать. Всё, что скажешь.
— Договорились, — Катя улыбнулась. — Только уговор: никаких больше обвинений.
— Никогда, — Нина Павловна покачала головой. — Клянусь.
— И никаких сомнений, кто их отец, — добавил Андрей.
— И этого, — свекровь посмотрела на сына, и в глазах её была вина. — Я уже сказала. Я была дурой. Прости меня, сынок.
— Простил, — он обнял мать, которая всё еще держала внучку. — Давно простил.
Они стояли втроем — Андрей, Катя и Нина Павловна — с ребенком на руках. Из гостиной раздался крик — проснулись остальные двое.
— Идите, — Нина Павловна засуетилась. — Я помогу. Где они? Показывайте.
Она прошла в гостиную, увидела две кроватки, в которых копошились малыши, и замерла.
— Трое, — прошептала она. — Господи, трое. И все — вылитый Андрей в детстве.
— Правда? — Катя удивилась. — Я думала, на меня похожи.
— На тебя тоже, — Нина Павловна наклонилась, взяла на руки мальчика. — А этот — точная копия Андрея. Та же физиономия сердитая.
— Он у нас крикун, — сказал Андрей.
— Как ты, — мать улыбнулась. — Ты тоже орал сутками.
Катя рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, искренне.
— Садитесь, — сказала она. — Чай пить будем. С вашим тортом.
— А дети? — Нина Павловна оглянулась.
— Дети с нами, — Катя взяла вторую девочку на руки. — Мы теперь всегда вместе.
---
Вечер. Чай. Разговор
Они сидели на кухне. Дети спали в кроватках, и в квартире наконец-то наступила тишина. Нина Павловна пила чай, смотрела на Катю и Андрея, которые сидели рядом, держась за руки.
— Я всё думаю, — сказала свекровь. — Как я могла такое сказать? Про детей. Про то, что они не твои. Мне стыдно.
— Мам, хватит, — Андрей поморщился. — Мы же простили.
— Я не могу себе простить, — она покачала головой. — Я чуть не лишилась внуков. И сына. И невестки, которая… — она посмотрела на Катю. — Которая оказалась лучше, чем я думала.
— Лучше, чем вы думали? — Катя подняла бровь.
— Я была к тебе несправедлива, — Нина Павловна поставила чашку. — С самого начала. Думала, что ты пришла в нашу семью за квартирой, за деньгами. А ты… ты просто любила моего сына. И родила ему троих детей.
— Четверых, если считать Андрея, — усмехнулась Катя.
Андрей рассмеялся. Нина Павловна тоже улыбнулась.
— Ты справляешься? — спросила она. — С тремя?
— Еле, — честно призналась Катя. — Если честно, мы оба не спим, не едим, не живем. Мы выживаем.
— Я буду помогать, — твердо сказала свекровь. — С завтрашнего дня. Приду утром, буду сидеть до вечера. Вы будете работать? Катя, ты на работу собираешься?
— Через полгода, — Катя кивнула. — У меня декрет.
— А я на пенсии, — Нина Павловна вздохнула. — Мне всё равно нечего делать. Лучше я внуками займусь.
— Мам, — Андрей посмотрел на мать. — Ты уверена? Трое — это тяжело.
— А я сильная, — она усмехнулась. — Я тебя одного подняла, а ты был хуже троих. Так что справлюсь.
Катя посмотрела на Андрея, потом на свекровь. В глазах у неё стояли слёзы — слёзы облегчения и счастья.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо вам.
— Не меня благодари, — Нина Павловна встала, подошла к Кате, обняла её. — Это ты нас всех спасла. Ты. Твоя вера, твоя любовь. Ты могла уйти, забрать детей, не пускать нас на порог. А ты простила.
— Не сразу, — Катя вытерла слёзы. — Долго не могла.
— Но простила, — Андрей обнял её за плечи. — И я. И мама.
Они стояли втроем на кухне, обнявшись. Катя плакала, Нина Павловна плакала, Андрей сжимал зубы, чтобы не разреветься.
— Ладно, — сказал он, отстраняясь. — Хватит плакать. У нас трое детей, мы должны быть сильными.
— Мы сильные, — Катя улыбнулась сквозь слёзы. — Мы справимся.
— Справимся, — повторила Нина Павловна. — Вместе.
---
Эпилог. Полгода спустя.
Лето. Дача. Большой деревянный дом, который Андрей снял на три месяца. На лужайке разложен огромный плед, на котором ползают трое малышей. Маша — самая активная, пытается уползти в кусты. Даша — спокойная, сидит и рассматривает цветок. Паша — младший мальчик — лежит на спине, болтает ногами и громко гугукает.
Катя сидит на крыльце, пьет холодный чай. Нина Павловна возится в огороде — она приехала на выходные, обещала сделать грядки. Андрей жарит шашлык.
— Кать, — кричит он с мангала. — Соли нет!
— В доме, на полке! — кричит она в ответ.
Андрей бежит в дом, вылетает оттуда с солонкой, спотыкается о порог, но удерживает равновесие.
— Герой, — смеется Катя.
— А то, — он подходит, целует её в макушку. — Я теперь всё могу. Трое детей меня всему научили.
— Чему, например?
— Спать стоя. Есть холодную еду. Менять памперс за тридцать секунд. И не сходить с ума, когда орут все трое одновременно.
— Ты сходишь, — улыбается Катя. — Просто я делаю вид, что не замечаю.
— Ага, — он садится рядом, берет её за руку. — Кать, я счастлив.
Она смотрит на него, на детей, на свекровь, которая полет грядки, что-то напевая себе под нос.
— Я тоже, — говорит она. — Знаешь, я иногда думаю: если бы не та ссора, если бы не твой запой, если бы не мать… может, мы бы не поняли, как мы друг друга любим.
— Может, — он кивает. — Но лучше бы без ссоры.
— Согласна, — она смеется. — Но теперь у нас есть история. Которую мы будем рассказывать детям. Когда они вырастут.
— Историю о том, как их папа был дураком?
— Историю о том, как их папа понял, что семья — это главное, — поправляет она. — И как бабушка поняла, что любовь не делится.
Нина Павловна подходит к крыльцу, вытирает руки о фартук.
— О чем шепчетесь? — спрашивает она.
— О тебе, — говорит Андрей. — Хорошее.
— А я пирог испекла, — говорит она. — В доме, на столе. С яблоками. Катя, ты любишь яблочный?
— Очень, — Катя встает, обнимает свекровь. — Спасибо.
— Ну что ты, — Нина Павловна смущается, но не отстраняется. — Это я должна тебе спасибо говорить. За внуков. За сына. За то, что ты нас всех простила.
— Всё уже прощено, — Катя улыбается. — Давно.
С крыльца видно, как Маша наконец доползла до куста и пытается засунуть лист в рот. Андрей слетает с крыльца, хватает дочку на руки.
— Это нельзя! — говорит он строго. — Это фу!
Маша смотрит на него огромными глазами, секунду думает, потом начинает реветь.
— Папа плохой! — кричит Катя смеясь. — Отдай её мне.
— Не отдам, — он целует дочку в щеку. — Она моя.
— Все они твои, — Катя спускается с крыльца, берет на руки Дашу и Пашу. — И я твоя. И мама твоя. И всё у нас будет хорошо.
— Хорошо, — повторяет Андрей, глядя на жену, на детей, на мать, которая стоит на крыльце и улыбается. — Теперь точно хорошо.
Солнце садится за деревьями, освещая поляну теплым светом. Слышен запах шашлыка, смех детей, голоса. Трое малышей на руках у родителей. Бабушка, которая наконец нашла свое место. И тихое, спокойное счастье, за которое они все боролись и которое наконец-то обрели.
Катя смотрит на мужа, на свекровь, на своих троих — и чувствует, как сердце наполняется теплом. Она вспоминает тот день в кабинете УЗИ, запой Андрея, слова свекрови, слезы в подъезде. И понимает: всё это было нужно. Чтобы они стали теми, кем стали сейчас. Семьей.
— Андрей, — говорит она. — Я тебя люблю.
— Я тебя больше, — отвечает он.
— Спорим? — улыбается она.
— Бесполезно, — он подходит, целует её, прижимая к себе обеих дочек. — Я всегда выигрываю.
Нина Павловна смотрит на них, вытирает слезу и уходит в дом — проверять пирог. А они остаются на лужайке, вчетвером, если считать Катю, или вшестером, если считать детей. Или ввосьмером, если считать тех, кого уже нет, но кто всё равно смотрит на них с неба.
Семья — это не когда все согласны. Семья — это когда, пройдя через боль, сомнения, ложь и слезы, ты всё равно остаешься. Ты выбираешь. Каждый день. Каждый миг.
Катя выбрала. Андрей выбрал. Даже Нина Павловна выбрала.
И теперь они будут жить долго и счастливо
