Глава 1. Кровь
В нашем роду никто не выбирает, кем быть. Это не призвание. Это наследство, которое передаётся с первой сменой луны, когда тебе исполняется пятнадцать.
Я помню свою первую ночь. Кости ломались изнутри, кожа горела, а в голове билась одна мысль: "Я сейчас умру". Но не умерла. Вместо смерти пришёл зверь. Он поселился где-то под рёбрами, свернулся клубком и затих. Теперь он просыпается каждое полнолуние и ещё тогда, когда рядом истончается грань между мирами. Мы называем это "врата".
Врата - это не арки с колоннами и не порталы из фильмов. Это места, где мир даёт трещину. Старый мост через реку. Подвал заброшенной школы. Лесная поляна, на которую никто не ходит, хотя тропинка к ней протоптана. Люди проходят мимо и не замечают ничего. Но мы чувствуем: здесь воздух тяжелее, здесь время течёт иначе, здесь кто-то стоит с той стороны и ждёт.
Наш род - стражи. Мы держим врата закрытыми. Мы не пускаем их сюда, а они не пускают нас туда. Это равновесие. Древнее, хрупкое, кровавое.
Мой отец был лучшим из стражей. Он ушёл три года назад. Сказал, что должен проверить Южные врата - старую арку во дворе доходного дома, где последние месяцы слишком часто пахло гнилью. Он взял свой ключ, накинул куртку, поцеловал мать в щёку и меня в макушку.
- Через три дня вернусь, - сказал он.
Мать кивнула. Она никогда не просила его остаться. Знала: если страж чует, что врата ослабли, ждать нельзя. Каждый час промедления - это шанс для тех, кто ждёт с той стороны.
Три дня мы ждали. Мать не спала, сидела у окна, смотрела в сторону арки. Я делала вид, что делаю уроки, но на самом деле просто перекладывала тетради с места на место и прислушивалась к тишине.
На четвёртый день мать встала, сняла с полки старую шкатулку, открыла её и долго смотрела внутрь.
- Его шерсть, - сказала она. - Она должна быть здесь. Если страж умирает, его вторая сущность возвращается в шкатулку. Так мы храним память.
Она перевернула шкатулку. Внутри было пусто.
- Значит, он не умер, - сказала я.
Мать посмотрела на меня. В её глазах было что-то, что я не умела тогда прочитать. Теперь я знаю: это был страх.
- Есть вещи хуже смерти, - сказала она. - Он ушёл через врата. Теперь он там.
- Но он же вернётся?
Мать закрыла шкатулку и убрала её на полку.
- Если сможет.
В первую ночь после ухода отца я пошла к Южным вратам. Арка была старой, кирпичной, с облупившейся краской. Днём под ней играют дети, проходят люди с сумками, торгуют пирожками. Никто не замечает, что воздух здесь на два шага становится другим. Холоднее. Тяжелее.
Я подошла ближе. Зверь под рёбрами зашевелился, заворочался, поднял голову. Я положила ладонь на кирпич. Камень был тёплым.
Арка не должна быть тёплой. Камень всегда холодный, даже в июльский зной. Он отдаёт холод той стороны, которая никогда не знает солнца.
Я прижалась ухом к кирпичу. Сначала я ничего не слышала. Потом - шёпот. Неразборчивый, далёкий, как голос по старому радио, которое ловит волну между станциями. Я вслушивалась, пока не начала различать слова.
- …дочка…
Я отшатнулась.
- Папа?
Тишина. Потом три удара. Глухих, как будто кто-то стучал костяшками пальцев по камню с той стороны.
Я стояла и смотрела на арку, не в силах двинуться с места.
Три удара. Это был наш с отцом сигнал. В детстве, когда я боялась спать одна, он придумал три раза стучать в стену из своей комнаты - значит, он рядом, можно не бояться.
Я заплакала. И тут же почувствовала, как камень под моей ладонью стал холодеть. Шёпот затих. Воздух снова стал обычным.
Отец ушёл. Или его отозвали. Или то, что говорило со мной его голосом, просто закончило игру. Я не знала. И до сих пор не знаю.
С тех пор я хожу к Южным вратам каждую ночь. Прихожу в разное время, чтобы не выработать привычку. Я стою в тени, слушаю, жду. Иногда я слышу шёпот. Иногда - удары. Один, два, три. Всегда три.
Иногда мне кажется, что я чувствую запах его одеколона. Но это, наверное, просто ветер с той стороны. Там пахнет по-другому. Мокрой землёй, старым железом и чем-то сладким, отчего начинает кружиться голова.
Мать не знает, что я хожу к вратам. Она думает, я гуляю с подругами или сижу в библиотеке.
- Не ищи его, - сказала она однажды. - Если он там, значит, так нужно. Значит, врата держатся на нём.
- Держатся на нём? - переспросила я. - Ты хочешь сказать, что он стал частью стены?
Мать не ответила.
Я не поверила ей тогда. Не верю и сейчас.
Вчера я пришла к арке, как обычно, и увидела то, чего раньше не было. На кирпиче, у самой земли, проступили буквы. Тонкие, как царапины, будто кто-то водил ногтем по камню с той стороны.
Я наклонилась, чтобы прочитать.
"Дочка, не жди. Я здесь. Мне не больно".
Я сидела на корточках, смотрела на эти буквы и не могла дышать. Потом подошёл брат - он нёс ночную смену, подменял старого дядю Витю, который простудился.
- Что там? - спросил он, глядя, как я тру рукавом глаза.
- Ничего, - сказала я. - Камень старый. Трещины.
Он не поверил, я видела. Но не стал спрашивать. Мы, стражи, умеем молчать о том, что болит.
Я выпрямилась, отряхнула колени и пошла домой.
Я солгала брату. Солгала, потому что если он узнает, что отец всё ещё жив - там, по ту сторону, - он пойдёт его искать. Он младше меня на два года, горячее, глупее. Он не задумается о том, что врата могут открыться. Что вместе с отцом наружу может выйти что-то ещё. Что три года - это слишком долго, чтобы остаться собой.
Я не знаю, кто или что выводит эти буквы на камне. Может, это отец. Может, та тварь, которая научилась подделывать его голос, его запах, его почерк.
Но я знаю одно: если я расскажу брату, он пойдёт к вратам. И я пойду за ним. Потому что я тоже хочу знать. Хочу увидеть отца. Хочу спросить, почему он ушёл, почему не вернулся, почему оставил нас.
Я хочу этого так сильно, что по ночам мне снятся врата. Открытые. Я иду через них, и камень становится мягким, как податливая глина, и воздух пахнет мокрой землёй и сладкой гнилью, и я знаю, что если сделаю ещё шаг - обратной дороги не будет.
Я просыпаюсь в холодном поту и сжимаю в кулаке ключ, который висит у меня на шее. Отцовский ключ. Мать отдала мне его на прошлый Новый год.
- Он хотел, чтобы он был у тебя, - сказала она.
Я не знаю, зачем она это сделала. Может, чтобы я чувствовала связь. Может, чтобы я помнила, что он существует. А может, чтобы у меня был выбор.
Сегодня ночью я снова пойду к Южным вратам. Я положу руку на тёплый кирпич и скажу:
- Если это ты, папа, постучи три раза.
И я знаю, что он постучит. Он всегда стучит.
Вопрос только в том, что я сделаю, когда однажды стук не прекратится. Когда арка начнёт светиться. Когда я пойму, что могу открыть её своим ключом.
Пойду ли я туда?
Или останусь здесь, с матерью, с братом, с жизнью, которая не пахнет мокрой землёй и не шепчет по ночам моё имя...
Я ещё не решила.
Но каждую ночь я становлюсь на шаг ближе.
А если бы у вас, уважаемые подписчики, была возможность открыть врата и узнать, что случилось с тем, кого вы потеряли, - сделали бы вы это? Даже если не знаете, что выйдет наружу вместе с ним?