Директор вызвала меня в конце первого урока.
Я шла по коридору, слышала за дверями — детские голоса. Обычный вторник. Гречка с постным маслом уже добралась до второго этажа. Я преподаю здесь математику третий год. Здесь всё предсказуемо.
Кроме этого визита.
Дверь директорского кабинета была приоткрыта. Я постучала, вошла — и встала как вкопанная.
За приставным столиком сидел Виктор.
Он даже не встал.
Нина Аркадьевна смотрела в окно, на голые ноябрьские тополя, — я знала этот взгляд. Она не хотела быть ни свидетелем, ни судьёй.
Галина Николаевна, сказала она, Виктор Степанович обратился ко мне с просьбой. Помочь урегулировать один вопрос. Административного характера.
Я не села. Смотрела на мужа. Бывшего мужа. Хотя бумаги всё ещё лежали у адвоката.
Виктор поправил манжету. Запонки новые. Тяжёлые. Дорогие. На мою зарплату такие не купишь.
Галя, заговорил он, прошу без эмоций. Мы взрослые люди.
— Слушаю.
— Я встретился с Борисом Евгеньевичем. — Пауза. — Он предложил мне должность в областном комитете. Заместителем по промышленности. Там требования к личному делу. Анкета. — Он снова поправил манжету. — Сын должен быть записан на меня. Официально.
Я молчала. Секунду. Две.
— Повтори.
— Я говорю о деловой необходимости. Митя будет жить с тобой, я не претендую на опеку. Просто в документах должно быть все по правилам.
— Он записан на тебя с рождения, — сказала я. — Или ты забыл?
Виктор чуть сдвинул бумаги перед собой. Повернулся к директору, как к своей секретарше:
— Нина Аркадьевна, объясните Галине Николаевне, что здесь нет ничего противозаконного. Сугубо формальные изменения.
Директор наконец повернулась от окна. Маленькая, сухонькая. Тридцать лет в школе. Я уважала её по-настоящему.
Галина Николаевна, сказала она, я обязана была вас пригласить. Но решение — только ваше.
— Спасибо, Нина Аркадьевна.
Я взяла со стола лист бумаги. Придавленный пресс-папье. Скомкала его медленно. Двумя руками. До плотного бесформенного кома. Положила обратно.
Это было всё, что я могла себе позволить.
— Нет, — сказала я Виктору.
— Галя
— Нет. Иди.
Он встал. Одёрнул пиджак. Тёмно-синий. Хороший. Я не видела его раньше.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Это карьера. Это возможность раз в жизни. Когда будешь считать, на что купить Мите ботинки на следующую зиму — вспомнишь этот разговор.
— Иди.
— Пожалеешь. Через год придёшь и сама попросишь.
— Нет, — ответила я. — Не приду.
Он вышел. Дверь закрылась тихо. Слишком тихо.
Нина Аркадьевна встала, налила воды в гранёный стакан.
— Сядьте, Галина Николаевна.
Я села. Руки на коленях.
— За тридцать лет я многое видела, — сказала она., Но чтобы мужчина пришёл в школу договариваться с женой через директора, такого не припомню.
— Он думает, что все вопросы решаются через нужных людей.
— Вот именно.
Она помолчала.
— Митя как?
— Растёт.
— Сколько ему?
— Три с половиной.
Директор кивнула. Медленно. Как будто что-то для себя подтвердила.
Зима пришла рано. Я жила по расписанию: уроки, тетради, Митя, продукты, снова уроки.
В феврале меня перевели на ставку классного руководителя. Прибавили зарплату.
В марте я закрыла дело о разводе. Виктор подписал бумаги через своего человека. Даже не пришёл.
Алименты платил два месяца. Потом перестал.
Я пошла к участковому. Он сочувственно развёл руками: другой район, другое место работы, вопрос непростой. Потом был суд. Потом приставы. Через полгода он начал платить снова — минималку, исправно, без напоминаний. Денег не было — это да. Но не в деньгах дело, я ж понимала.
Год пролетел. Второй — тянулся. На третий я перестала ждать.
Митя пошёл в школу. Я перестала проверять почтовый ящик в надежде на конверт с алиментами.
Была ночь, когда он заболел. Сорок, жар, скорая не едет, а у меня в кошельке — триста рублей до зарплаты. Я сидела на кухне, пила холодную воду и смотрела в стену. Потом зашла в ванную, включила воду и плакала, чтобы он не услышал. Утром температура спала. Я пошла на работу. Никто ничего не узнал.
В апреле меня назначили завучем. Нина Аркадьевна ушла на пенсию, рекомендовала меня. Школа приняла не сразу, но на завуча согласилась.
Митя выговорил «р» в четыре с половиной. Логопед сказала, что рано. Я промолчала.
Прошло пять лет.
Я работала завучем. Митя учился в третьем классе. Читал запоем. Однажды сломал палец, упав с дерева. Я везла его в травмпункт и держала за руку, пока он храбрился и не плакал.
— Больно? — спросила я.
— Нет.
— Митя.
— Ну немного.
Помолчал.
— Мам, я завтра смогу в шахматы играть?
— Завтра — нет.
— А послезавтра?
— Посмотрим.
— Это почти то же самое, что да, — заключил он.
Я засмеялась. Прямо там, в такси, по вечернему городу.
Виктор появился в октябре.
Я увидела его в универмаге. Стояла в очереди в обувной отдел. Митя крутился рядом и рассуждал вслух:
— Мам, вот эти с пряжкой — они для мальчиков или для девочек?
— Для всех.
— Мне нравятся тёмные. Но у Серёги такие уже есть.
— И что?
— Неудобно, одинаковые.
— Галина.
Я обернулась.
Виктор стоял в трёх шагах. Пальто хорошее, но поношенное — воротник чуть вытерт, пуговица заменена на другую. Постарел. Или просто стал другим — трудно сказать. Рядом с ним девочка лет шести держала его за руку и смотрела на витрину.
— Здравствуй, — сказала я.
— Здравствуй.
Он смотрел мимо меня — на Митю.
— Это он?
— Да.
Митя почувствовал взгляд. Повернулся. Посмотрел на незнакомого мужчину без интереса. Снова уставился на ботинки.
— Мам, эти со шнурками удобнее?
— Подожди минуту.
Виктор переступил с ноги на ногу.
— Можем поговорить? Пять минут.
— О чём?
— Я хотел объяснить. Я много думал за эти годы.
— Слушаю.
— Борис Евгеньевич оказался не тем. Комитет расформировали. Меня вернули на завод. Рядовым экономистом. — Он помолчал. — Зина ушла год назад. Дочка со мной.
Я посмотрела на девочку. Та всё ещё прыгала через плиточные швы, считая вслух. Симпатичная. Спокойная.
— Я понял... — он запнулся. — Ошибки свои понял. Что тогда... неправильно всё было. — Он посмотрел мне в глаза. — Я вернуться хочу. Начать... ну, заново. У меня больше никого, Галя. Мите нужен отец. Я готов.
— Нет.
— Ты не дослушала.
—Витя, сказала я, ты пришёл в директорский кабинет и попросил переписать документы на нашего трёхлетнего сына. Потому что тебе нужна была правильная анкета. Ты помнишь это?
Он опустил взгляд.
— Я был другим. Моложе. Глупее.
— Наверное.
Я взяла Митю за руку.
— Но Митя тебя не знает. И я не собираюсь это менять.
Митя дёрнул меня за рукав.
— Мам, это кто?
Я посмотрела на Виктора. На его поношенное пальто. На девочку, которая наступила на трещину в плите и замерла, ожидая, когда её перебросят через пропасть. На его глаза, которые я когда-то знала.
— Никто, — сказала я. — Просто знакомый.
Я повернулась к прилавку.
— Мальчику тридцать четвёртый размер. Вот эти. Тёмные.
— Мам, ты же сказала, что Серёга
— Серёга будет завидовать. Это полезно для характера.
Митя фыркнул.
Краем глаза я видела, как Виктор постоял ещё секунду. Потом взял дочку за руку, и они пошли к выходу. Девочка обернулась, помахала мне. Я не ответила.
Продавщица достала коробку.
Ничего не поднялось внутри. Ни злорадства. Ни жалости. Ни старой горечи.
Просто человек ушёл через универмаг. Очередь продвинулась вперёд. Митя уже держал ботинок двумя руками, разглядывая подошву.
— Мам, смотри — рифлёная! Не скользкие!
— Значит, не скользкие.
— Берём?
— Берём.
Мы вышли на улицу уже в темноте. Митя нёс коробку под мышкой и рассказывал про новую дворовую игру.
Фонари зажглись все разом.
— Мам, ты слушаешь?
— Слушаю. Продолжай про правила.
— Так вот, если тебя осадили, ты не сразу выбываешь, а...
Он болтал до самого дома. Я держала его за руку и думала о том, что надо проверить задачи по арифметике. Там было что-то про поезда. Он вчера застрял на втором примере.
Больше я ни о чём не думала.
И только когда мы зашли в подъезд, Митя вдруг остановился.
— Мам.
— Что?
— У тебя рука дрожит.
Я посмотрела на свою руку. Правую. Ту, которой я держала его ладонь.
— Это от холода, — сказала я.
Митя посмотрел на меня. Серьёзно. Совсем как взрослый.
— Не похоже, — сказал он.
Я ничего не ответила.
Мы поднялись на второй этаж. Я открыла дверь. Митя зашёл первым. Снял ботинки. Поставил коробку с новыми на полку.
Я зашла на кухню. Включила плиту. Достала кастрюлю.
Рука всё ещё дрожала.
Я села на табурет, положила руки на колени и ждала, пока это пройдёт.
Прошло минуты три.
Потом я встала и поставила суп греться.
Митя заглянул с порога:
— Мам, а тот дядя... он кто?
Я не обернулась.
— Никто, — сказала я. — Чужой человек.
Митя помолчал. Потом пожал плечами и ушёл в комнату включать мультики.
Я стояла у плиты и смотрела, как закипает суп.
Рука не дрожала. Или мне так казалось. Я уже не понимала.
