Машинка стрекотала каждую ночь. Мишка засыпал под этот звук с первого класса — раньше были голоса родителей, смех, телевизор. Потом кончился смех. Потом телевизор. Потом папа. Остался стрекот.
В четверг Ира услышала из коридора, как сын говорит в трубку: «Не будите маму, она всю ночь работала.» Голос — ровный, деловой. Ему восемь.
· · ·
Машинка застрекотала в одиннадцать — как всегда.
Ира сидела за столом у окна, босые ноги на холодном полу, спина — буквой «С». Лампа стояла слева, бра не работало второй месяц, но хватало и настольной: круг света падал на ткань, на руки, на напёрсток. Шторы для Ларисы Аркадьевны, три окна, лён с подкладкой. Подкладка — молочная, мягкая, приятная под пальцами. Лён — жёсткий, не слушается, заламывается, если не держать ровно.
Мишка заснул в девять. Зубы, пижама, стакан воды на тумбочке — всё по порядку. Он засыпал под стрекот машинки, с первого класса. Раньше — под голоса из спальни: мама и папа, телевизор, смех. Потом смех кончился, потом телевизор, потом папа. Остался стрекот. Мишка засыпал ровно, без просьб и без капризов. Ира считала это удачей.
Ткань шла под иглу ровно, складка ложилась через каждые двенадцать сантиметров — Ира мерила не линейкой, а пальцами: от кончика большого до кончика мизинца, расставленных, — ровно двенадцать. Муж когда-то смеялся: «У тебя не руки — рулетка.» Это было давно. Машинка тогда стояла в спальне, и он говорил: «Хватит шить по ночам, нормальные люди спят.» Она отвечала: «Мне нравится.» Машинка гудела, игла шла по ткани, муж поворачивался к стене. Через год машинку перенесли на кухню. Ещё через год — мужа не стало. Не умер. Ушёл. Сказал: «Мне нужен воздух.» Она кивнула и дошила подол.
Сейчас — кухня, одиннадцать вечера, март. За окном — фонарь и мокрая ветка. Ира строчила, поправляла, подрезала нитку зубами. На столе рядом с машинкой — кружка. В кружке — чай, давно остывший. Мишка принёс в девять, перед сном. Сказал: «Мам, я тебе заварил.» Она сказала: «Спасибо, зай.» Не посмотрела. Строчила.
Чай стоял нетронутый. Она увидела его только сейчас — в половине двенадцатого. Пакетик лежал на блюдце, мокрый, аккуратно вынутый. Восемь лет — а он уже знает, что пакетик кладут на блюдце, а не в раковину.
---
Утром Мишка сидел за столом, ел кашу. Ложка — маленькая, с погнутой ручкой. Ира варила кашу на автомате: молоко, хлопья, три минуты, ложка сахара. Мишка ел молча, смотрел в окно. Портфель стоял у двери — собрал сам, с вечера.
— Мам, ты когда спать легла?
— В двенадцать.
Это было неправдой. В два. Но Мишка не переспросил. Кивнул. Доел кашу. Поставил тарелку в раковину. Сам.
Ира стояла у плиты, держала кастрюлю, смотрела, как он надевает ботинки. Шнурки он завязывал медленно — пальцы ещё не привыкли. Левый затянул, правый — бантик вышел кривой, но крепкий.
— Пока, мам.
— Пока, зай.
Дверь закрылась. Ира поставила кастрюлю в раковину. Вода полилась тёплая, кран гудел. Она стояла и слушала, как его шаги удаляются по лестнице — мелкие, частые, потом — хлопнула дверь подъезда. Тишина.
В раковине — его тарелка, её кружка с вчерашним чаем, кастрюля. Ира вымыла всё. Протёрла стол. Подвинула машинку обратно к стене. Достала новый отрез — серый, для другой заказчицы, к понедельнику. Погладила ткань ладонью. Серая, плотная. Такая ткань не заламывается.
Шторы для Ларисы Аркадьевны висели на стуле — готовые, упакованные в пакет. Лариса Аркадьевна придёт после обеда, заберёт, оставит деньги в конверте. Конверт Ира положит в жестяную коробку на холодильнике, за крупами. Мишка не знает про коробку. Или знает — но молчит.
До обеда оставалось три часа. Ира села у окна. Не за машинкой — просто так. Руки лежали на коленях, пустые, без напёрстка, без ткани. За окном шёл мелкий дождь, капли ползли по стеклу наискосок — мартовский ветер гнал их влево. Во дворе женщина в красной куртке вела ребёнка за руку. Ребёнок тянулся к луже, женщина тянула мимо. Потом — отпустила. Ребёнок встал обеими ногами в лужу и засмеялся. Женщина стояла и ждала.
Ира смотрела. Пальцы на коленях сжались и разжались. Она не помнила, когда последний раз гуляла с Мишкой. В парке. Или просто — по улице, без цели, без «мне надо забежать в магазин». Мишка не просил. Мишка давно не просил.
Кран на кухне подтекал — кап, кап, через равные промежутки. Надо вызвать сантехника. Или попросить Мишку подставить кастрюлю. Нет. Не Мишку. Сама.
Ира встала, подтянула кран. Подтекать перестал.
---
Лариса Аркадьевна пришла в три. Крупная, в бежевом пальто, с пакетом, в котором что-то звякало. Вошла, сняла туфли, прошла на кухню.
— Ирочка, красота. — Развернула шторы, посмотрела на свет, повернула к окну. — Ровненько. Подкладка — прелесть. Дай я тебе доплачу, за подкладку не договаривались.
— Не надо, Лариса Аркадьевна. Всё в цене.
— Надо. Я же вижу — работы на три ночи. Ты спишь вообще?
Ира улыбнулась. Губы — ровно. Глаза — на шторы.
Мишка сидел в комнате, делал уроки. Тихо, как всегда. Лариса Аркадьевна заглянула.
— О! Помощник. А ты чего такой серьёзный? — Она засмеялась, широко, как женщины смеются, когда им шестьдесят два и они решили, что жизнь короткая. — Я в твоём возрасте маме врала, что не голодная. Чтобы она лишний раз не плакала из-за денег. — Помолчала. — А потом выросла и стала шторы заказывать. Вот такие пироги.
Мишка посмотрел на неё. Потом на тетрадку. Ничего не сказал. Ручка — в пальцах, крепко, как держат, когда не пишут.
Лариса Аркадьевна ушла. Конверт остался на столе. Ира убрала его в коробку. Постояла у холодильника. За крупами — шесть конвертов за два месяца. Семь — с этим.
Вечером Мишка съел макароны, выпил компот, убрал за собой. Тарелку вымыл сам — Ира слышала, как он включает воду, как ставит тарелку на сушилку. Аккуратно, без стука. Год назад он бил посуду через раз, и Ира ругалась, и Мишка обижался, и это было нормально. Сейчас — ни одной разбитой чашки за полгода. Тишина. Порядок. Восемь лет.
Ира сидела за машинкой — новый заказ, серая ткань, к понедельнику. Мишка подошёл.
— Мам, а можно я завтра у Данилы останусь? После школы?
— Конечно, зай.
— Ладно.
Он ушёл. Ира услышала — зашумела вода в ванной. Потом — тишина. Потом — скрип кровати. Она строчила. Машинка стрекотала. Мишка засыпал.
Около десяти Ира встала, потянулась. Спина хрустнула — привычно, между лопаток. Пошла в ванную. Мишкин портфель стоял у двери — собран, застёгнут. На крючке — его куртка, рукав подвёрнут, потому что молния внизу заедает. Надо починить. Завтра. Или послезавтра.
Ира зашла к нему — проверить. Мишка спал на боку, одеяло сбилось, одна нога торчала. Она поправила одеяло. Рука легла на его плечо — маленькое, тёплое, с выступающей лопаткой. Он не проснулся.
На тумбочке — стакан воды и дневник. Дневник лежал обложкой вверх, закрытый. Ира видела его каждый вечер — так же, на тумбочке, закрытый. Она никогда не открывала. Сегодня — тоже не открыла. Поправила стакан, вышла.
За батареей, между рёбрами чугунной секции, торчал край листка. Ира не заметила. Или заметила — но не наклонилась.
---
В среду утром позвонила новая заказчица. Ира стояла на кухне, Мишка уже ушёл в школу. Голос в трубке — быстрый, деловой:
— Зелёные шторы, спальня, к пятнице. Сможете?
Ира посмотрела на машинку. Серая ткань заправлена, к понедельнику. Зелёные — сверху. Значит, три ночи подряд. Значит, опять в два, в три. Значит, Мишка опять будет варить кашу сам.
Она открыла рот — сказать «нет». Рука сама поднесла телефон ближе к уху. Пальцы держали трубку крепко, как держат, когда тело решает раньше головы.
— Хорошо, к пятнице.
Положила телефон. Постояла. Посмотрела на свои руки — напёрсток на среднем пальце, след от иглы на указательном. Руки уже знали, что будет.
---
В четверг Мишка не пошёл к Даниле. Ира шила — серая ткань, последнее полотно, завтра надо сдать. Мишка сидел в комнате тихо. В восемь она услышала его голос — по телефону, на кухне. Не громко. Она шла из ванной мимо кухни — и остановилась.
— Пап, не звони в десять, — говорил Мишка. — Мама ложится.
Пауза. Отец что-то отвечал. Мишка слушал.
— Нет, не ложится. Она шьёт. Но она думает, что я думаю, что она ложится.
Ещё пауза. Мишка стоял у стола, телефон в руке, босые ноги на плитке. Голос — ровный, тихий, без капризов. Деловой.
— Не надо ей говорить. Она расстроится. Просто не звони поздно. Она всю ночь работает. Не будите маму.
Ира стояла в коридоре. Стена — прохладная, плечо прижато. Ноги — босые, как у него. Она стояла и слушала. Не дышала. Не двигалась.
— Нет, у меня всё нормально, — сказал Мишка. — Ты лучше ей переведи, тут за квартиру надо. Она не скажет, но надо. Я видел квитанцию.
Он положил телефон. Постоял. Налил себе воды. Выпил. Поставил стакан. Вышел из кухни — мимо неё, не заметив. Или заметив — но не показав.
Ира стояла у стены. Стена была прохладная. Батарея рядом — тёплая.
---
Она не пошла за машинку. Зашла на кухню. Постояла. Открыла кран. Пила воду из ладони — долго, пока дыхание не выровнялось.
Потом прошла в его комнату. Мишка лежал под одеялом, спиной к двери. Дышал — ровно, тихо. Спал. Или не спал.
Ира села на край кровати. Не поправляла одеяло. Не трогала. Сидела.
На тумбочке — стакан и дневник. За батареей — листок с двойкой по математике. Она увидела его. Наклонилась. Вытащила. Развернула. Двойка. Красной ручкой. Аккуратный Мишкин почерк рядом — «исправлю».
Она положила листок. Положила обратно за батарею. Туда, где он лежал. Ровно, как Мишка положил.
Потом встала. Вышла. Прошла на кухню. Машинка стояла у стены — серая ткань заправлена, игла наверху, готова. Заказ к завтрашнему.
Ира села. Руки легли на ткань. Ноги — на холодный пол. Спина — буквой «С».
Она нажала педаль. Машинка застрекотала. Строчила шов — один, ровный. Потом остановила. Подняла ногу с педали. Тишина.
Достала из-под стола рулон штор — зелёные, для спальни, тот самый заказ, на который сказала «хорошо». Она спрятала его под стол, чтобы Мишка не видел, что работы стало больше.
Посмотрела на рулон. Посмотрела на машинку. Посмотрела на стену — за стеной Мишка, за батареей двойка, на тумбочке стакан воды, который он ставит сам.
Ира достала рулон из-под стола. Положила на стол. Рядом с машинкой. Не прячась.
Потом взяла телефон. Набрала номер. Гудки — раз, два.
— Алло? Татьяна Викторовна? Это Ира. Насчёт зелёных штор. К пятнице не успею. К понедельнику — смогу. Если не подходит — я пойму.
Пауза.
— Хорошо, к понедельнику.
Ира положила телефон. Экран погас.
Встала. Выключила машинку. Выключила лампу. Кухня стала тёмной. Фонарь за окном горел жёлтым — тот же, что каждую ночь.
Она прошла по коридору. Открыла дверь в Мишкину комнату. Тихо, как открывают, когда боятся разбудить.
Мишка лежал на боку. Одеяло сбилось. Нога торчала.
Ира легла рядом. Прямо так — в халате, босая, на край кровати. Места было мало, но она уместилась. Халат пах нитками и льном — рабочий запах, ночной. Мишка шевельнулся. Не проснулся. Или проснулся — но не открыл глаза.
Она лежала и слушала, как он дышит. Машинка на кухне стояла тихая. Стакан воды — на тумбочке. Фонарь за окном — жёлтый.
Мишка во сне придвинулся ближе. Лопатка — у неё под подбородком. Маленькая. Тёплая.
P.S. Машинка стоит тихая. Лопатка — тёплая.
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы. Выходят каждую неделю.
Подпишитесь на канал. Новые истории каждую неделю.